— А как же, почте…
— Если отпустим с условием убить преступника Наволе, убьешь?
— В момент прикончу!
— Как, прихлопнешь того, чье слово для тебя закон, хале? — притворно изумился дон Диего, осуждающе покачав головой.
Капрал растерянно потупился.
— Слушай меня, каморец, — тихо сказал Мендес Масиэл, пристыв взглядом к реке, где с горечью и злостью рыбачил Пруденсио. — В пресловутой лживой книге законов вашего маршала и слова нет о том, что сертанцы, наемные пастухи, не имеют права жить где-нибудь в другом месте. А это место, где ты стоишь, не принадлежит вам, отлично это знаешь — граница ваших владений обрывается у каатинги. Наивна моя речь, конечно, смешна, верно, капрал?
Почтительно смотрел на конселейро Зе Морейра, первый среди вакейро.
— Все они, кого видишь тут, работали на вас. Да будет тебе ведомо, каморец, что все на свете уравновешивается: исчезает в одном — возникает в другом. Вы лишились стыда и совести — благородства прибавилось сертанцам, бедным, неимущим пастухам. Кто может, кто посмеет сказать худое о вакейро, а вы ради благ, ради вещей истребляете друг друга, они же, бедные, нищие, были как братья…
Украдкой обвел Зе Морейра собратьев любящим взглядом, вспомнил все и вся, — прав был конселейро, прав…
— Но они были хуже рабов! Глупыми были, обманутыми — ради вашей утробы эти ловкие бараны пасли ваших коров. Завидная доля, не правда ли?
Уронил голову Зе Морейра, а за ним — Мануэло…
— Эти люди, каморец, оставили свои жилища, арендованные дедами-прадедами, но почему — не понять тебе. Я дал им свободу, привел их сюда, поселил здесь, в неведомом им краю, пробудил в их душах самое заветное и взрастил в них неведомый им сокровенный цветок души — свободу, то, что тебе никогда не постичь, каморский капрал, никогда не понять. Я привел сюда людей чести, совести, дабы они здесь, на обетованной земле, свободные, возвели себе новые жилища, поселил их возле щедрой реки. Берегитесь же отныне, каморцы. Свобода — души цветок, дороже, сладостней самой души… Но не понять, не постичь тебе свободы, и, представь, — даже маршалу твоему, неразрывны вы с ним, сплетены.
Благодарно смотрел Зе Морейра на хижину, сиявшую в утреннем свете белизной, пылала душа свободой.
— А теперь ступай и скажи всем: мы знаем — не отстанете вы от нас, будете преследовать, нарушая свой же закон, свой лживый закон, обмана ради состряпанный, будете бороться с нами, потому что понимает ваш маршал — если спустит нам обретение свободы, эту оплеуху, что влепили ему пастухи, то и других не удержит под властью, даже тебе подобные осмелеют и не послужат больше надежной опорой в его темных гнусных делах, потому и не пощадит нас. И пусть не предлагает ваш маршал мира — ни одному слову его не верим, а нападете — врасплох не застанете, и дорого обойдется вам это, очень дорого, запомни, капрал, хорошо запомни и всем передай. И предупреди вашего бандита Наволе — пусть убирается со своими головорезами. Три дня даем — не уберетесь, пеняйте на себя.
Глянул задумчиво вдаль, потом на небо и очень тихо проговорил:
— По своей воле хотим прожить жизнь… Однажды дается…
И, помолчав, сказал мягко — дону Диего сказал:
— Ты проводишь его, проведешь туда.
— Благодарю за доверие, конселейро, — дон Диего поклонился и подобрался весь, напряженно следя за ка-нудосцами, медленно, решительно подступавшими с мачетэ в руках к дрожащему капралу.
А за доном Диего испытующе наблюдал конселейро: сужалось грозное кольцо вокруг капрала, и дон Диего нашелся, предложил беззаботно: «Позвольте завязать вам глаза, хале капрал, не ослепило б солнце ваши ясные очи…» — и трижды обмотал ему голову мешковиной… Канудосцы растерянно приостановились — недостойно убивать беспомощного, а дон Диего пустил в ход артистизм: «Обопрись о мою руку, хале, и прошу — пойдем под ручку, дорогая Элиодора, во-от так… — и подмигнул помрачневшеу Жоао: — Ах, какую барышню заполучил я!» Невольная улыбка тронула лица канудосцев, а дон Диего балагурил, издеваясь: «Осторожно, дорогая, здесь камушек, о, песчинка, не споткнись, ах, что за богатырская ступня, прелестная сеньорита…»
И потешаясь, дон Диего незаметно погнал капрала из круга.
Вернулся же он в Канудос с необычными спутницами.
— Что, сестры твои?! — спросил оторопевший Жоао, обретя речь.
— Еще что — сестры! Впервые их вижу, крутились у каатинги, упросили провести их сюда, и я как истинный кабальеро…
Скрывая смущение, женщины приняли чрезмерно суровый вид.
— Вы… к нам? — спросил Жоао.
— Нет… Ненадолго, — ответила одна из женщин, одетая роскошее других, в таинственно прозрачной вуали, на ее обтянутых перчаткой пальцах сверкали кольца, высокий воротник подпирал подбородок, так что вид у нее был строгий, однако не в меру длинный разрез платья при каждом шаге обнажал белоснежную ногу. — Мы в гости пришли.
— В гости?!
— Да… Знаете… Как бы вам сказать… всех нас интересует один… Не поймите нас дурно, но мы очень хотим… нам нужно…
— Что вам нужно? — ничего не понял Жоао.
— Нас интересует один человек, мы все хотим видеть одного… Если б вы знали… — затараторила другая женщина — с серьгой почему-то в одном ухе! — Ужасно жарко. Дороги здесь кошмарные, перед Лолитой ящерица выскочила.
— Сидели б дома, раз боитесь ящериц…
— Мы бы сидели, но тот, кто нам нужен, не приезжает больше в Город ярмарок, и мы сами пришли к нему…
— Кто он…
Женщины засмущались, кроме той, что была в строгом платье с длинным разрезом, — она высокомерно расхаживала поодаль.
Потом одна из них сказала:
— Мы сестры Мануэло.
А женщина с вуалью подтвердила:
— Да.
— Во-от оно что-о, — протянул, кривя губы, Жоао.
Но тут разоткровенничалась женщина в платье с глубоким вырезом:
— А я не желаю лицемерить, подобно вам, и ничуть не стесняюсь признаться, что люблю его.
— Что тут происходит?! — прозвучало вдруг строго.
Все женщины разом притихли, оробело уставились на конселейро.
— Что вам угодно?
— Мануэло им угоден, Мануэло, братец их… — съязвил Жоао. — Говорил же я вам, конселейро, не принимайте вертопраха, что у нас с ним общего, вон поглядите, какие дамочки заявились к нему из Города ярмарок… А кто их привел? Расфуфыренный дон! Против них обоих возражал я, как в воду глядел — взбаламутили они Кану дос.
— Этим женщинам не взбаламутить Канудоса, Жоао. — Мендес Масиэл разглядывал необычных гостей. — Желают побеседовать с Мануэло?
— Побеседовать — как же.
— Хватит, Жоао, возьми себя в руки. Рохас, разыщи-ка Мануэло.
А Мануэло и не чуял, что над ним нависло, — лежал себе на берегу реки, освежаясь в воде, блаженствовал на солнце.
— Как дошли, дон Диего?
— Хорошо, конселейро, я пустил в ход артистизм: сбивая его с толку, создавал впечатление, будто тайным ходом веду. Полз у меня по песку, а если приподнимал голову, я стучал по ней локтем, будто бы о свод ударяется. А для вящей убедительности песо-чек сыпал ему на голову время от времени. Пусть думают, что мы подземным ходом пробираемся к Канудосу!
— А женщин этих где взял?..
— Перетащив хале-капрала через каатингу, не снял с его глаз повязки, так бросил на землю, а сам укрылся, дожидаясь, когда головорезы Наволе наткнутся на него. Наконец капрала подобрали, и я пошел назад, вот тут и приметил их — топчутся у каатинги, не знают, как быть. Что мне оставалось, конселейро, простите, если виноват, очень уж молили — не устоял я. Завязал им, конечно, глаза, к тому же приглянулась мне одна и… И вообще… мог ли я, истинный кабальеро, довольствоваться прогулкой с одним лишь капралом!
Но женщины не слушали его — сам Мануэло, сам веселый вакейро, подходил к ним, они сияли, даже строго одетая приподняла тонкую вуаль. Он шел, вольный, беспечный, статный, неся благодать реки — ее прохладу; улыбался обладатель мира Мануэло Коста, и легко держала канудосская земля пастуха-бедняка… Напевая, размахивая руками, направлялся он к конселейро. И вдруг заметил женщин. Всех семерых вместе, так вот, рядом друг с другом, еще не приходилось ему видеть, порознь-то — да-а-а, ха, сколько раз, но всех вместе!.. Опешил и, ошеломленный, чуть было не пустился наутек к реке, но сообразил — недостойно бежать, не говоря уж о чем другом, да и погнаться могли… И хотя приуныл, пересилил себя, сгорая со стыда, проволочил ноги к тягостным гостьям; чувствуя и сознавая, как умаляют его стыд и смущение, вскинул свою красивую голову и так вот спросил озорно: