— А другие где, девочки?
Заулыбались канудосцы, отвернулся Мендес Масиэл, не спеша направился к реке, отошел от них и Жоао, буркнув что-то, и все, все разошлись — оставили женщин с желанным Мануэло. А он, веселый пастух, глазами впитывал не семь — семьсот источников блаженства, вспоминая кое-что, и сказал весело, оживленно: «Присядем, девочки. Будьте как дома, не подать ли стулья?» — «Нет, нет, к чему нам кресла, — отказалась строго одетая, опускаясь на землю. — Я совсем неприхотлива…» Все молчали, но молчание было таким красноречивым; в глазах шести женщин была нескрываемая любовь, седьмая, застенчивая, опустив голову, ковыряла пальцем землю, кидая на Мануэло беглый взгляд и снова терзая палец.
Жоао угрюмо наблюдал за ними издали: «Ух, ветрогон, тьфу…» — а дону Диего вздумалось подразнить Жоао, рассердить, и он спросил вроде бы наивно:
— Вы же не знаете, дядя Жоао, возможно, и вправду сестры…
— Видали мы таких сестер! — взорвался Жоао. — Он рыси в лесу не упустит!
Мануэло овладел наконец собой.
— Что, не могли прийти поодиночке, пташки?
— Боялись в одиночку, — кокетливо пояснила строго одетая. — И какая разница, ты ведь и пальцем меня не касался, — и посмотрела очень выразительно. — Верно ведь, Мануэло?
— Верно, Матильда, верно, — кивнул Мануэло. — Правда, было раз, кажется во вторник, случилось нечаянно задеть вас безымянным пальцем за локоть.
— Это не считается, нечаянно же! — воскликнула женщина, отметив про себя: «Славный мальчик, хороший мой…»
А Мануэло недоумевал в душе: «Зачем ей понадобилось, хотел бы знать…» — и вспомнил при этом кое-какие прелести строго одетой женщины.
— Послушай, Мануэло, пойдем с нами, — нежнодивным, в меру трепетным голосом взмолилась женщина, утопавшая в кружевах.
— Куда, Лолита?.. — удивился Мануэло.
— В Город ярмарок…
— Нет, Бланкита, не могу.
— Почему, Мануэло, почему? — надрывно вопросила женщина с глубоким вырезом.
— Не обижайтесь, девочки. — Мануэло легко поднялся с земли. — Не говоря уже о чем другом, прикончат меня там каморцы, но если б даже…
— Мы укроем тебя…
— Но если б даже, — Мануэло не слушал ее, — я был уверен, что меня не тронут, все равно не пошел бы. Не покину эту землю, так как она… Эта вот земля, на которой я стою, — Канудос.
— Подумаешь, какое дело, — поджала губы одна из женщин, одетая по-мужски, только шею ей обвивал пушистый песец. — Подумаешь, какое дело…
— Для меня — большое дело… очень.
— Эта вот земля? — Женщина мотнула головой, откидывая налезшую на глаза прядь волос. — Идем с нами, умоляем!
— Все, разговор окончен, — сказал Мануэло, и непривычно холодным был его тон. — Не скрою, все вы очень желанны, но за вами не последую.
— Значит, совсем не любишь меня?! — огорченно спросила нежная, красивая, крупная женщина. Она как раз больше других влекла Мануэло, хотя внешность у нее была несуразной: одним было тело, совсем другой, несоразмерной, — голова, нежное, тонкое лицо с синими глазами никак не вязалось с мощно-массивным телом. Переполнившись ею, сочной, упруго-податливой, Мануэло любил заглядывать в бездонную синь ее глаз.
— Ты мне самого себя дороже, — сказал Мануэло, — но эта земля, Канудос, дороже всех женщин на свете, вместе взятых, и…
— Почему, Мануэло, ну что в ней особенного? — капризно не отступала женщина в кружевах, и Мануэло кинул взгляд вдаль, улыбнулся небу:
— Свободная эта земля… Я обрел себя на ней.
— А раньше потерян был?
— Да, Матильда… Более того — обрел душу.
Молча лила слезы та, застенчиво опустившая голову, ковырявшая в смятенье землю, и пальца ее не было уже видно — весь ушел в землю.
А истинный кабальеро, провожая немного спустя женщин, орошавших слезами повязки на глазах, утешал их по дороге:
— Успокойтесь, донна… у меня сердце разрывается, когда вы плачете… Успокойтесь, донна…
В кресле важно, чинно сидел великий маршал Эдмондо Бетанкур, степенно положив на подлокотники куцые руки. Вид у него был высокомерно невозмутимый, но чувствовалось в нем некое напряжение, и оробело ждал его слов спешно вызванный, мигом представший прозорливый адмирал Цицка. Поодаль вытянулся в струну полковник Сезар, и, даже сам Кадима притих у стоп маршала, нацелив на перетрухнувшего адмирала неподвижные, льдисто мерцавшие глаза. Великий маршал бесстрастно разглядывал серые изразцы стен, медлил со словом, и адмирал тихо ждал, выгнув грудь, онемев, замерев, в томительном ожидании. «Голову оторву этому Элиодоро, мерзавцу, — приятно улыбаясь, в ярости думал полковник Сезар. — В какой момент появился, болван, со своими дурацкими новостями, ах, заждалась, наверно, меня, извелась бедняжка, осточертели же вы все со своими вшивыми пастухами, ах, что за грудь у ней!.. А талия!., наверняка корсет… проверим, скоро проверим… Конселейро какой-то еще объявился, откуда взялся, собачий сын, на мою голову… пожалуй, нет, если б затягивалась в корсет, не смеялась бы так легко, стеснял бы он ее… Кретины, каатингу вырубить не сумели! И я хорош, нашел кого посылать… К черту Сузи, эта куда лучше, денег зря дал заранее, волноваться, конечно, нечего, выгорит дело, ах, как затрепетала, когда прижал ее к груди…» — но тут хаотичный поток полковничьих мыслей разом оборвался — великий маршал поднялся с кресла, адмирал с полковником энергично расправили плечи, а Кадима взвил свое бескостное тело. Великий маршал размеренным шагом прохаживался взад-вперед, и по-строевому поворачивались к нему лицом полковник с адмиралом — с пятки одной ноги на носок другой, почетным эскортом сопровождали маршала их угодливые, на все и всегда готовые взоры. Наконец великий маршал остановился, передернулся и вопросил Цицку:
— В порядке военные корабли, те, о которых только нам известно?
— Непорядок у нас исключен, грандиссимохалле.
— В порядке ли — спрашиваю, — нахмурился великий маршал.
— Так точно, в порядке, — съежился повелитель вод.
— Смогут ли пройти по реке шириной в тридцать локтей?
— Нет, грандиссимохалле.
— Как дома, все ли в порядке, мой адмирал, что поделывают мои… ваши домашние?..
— Благодарю вас, грандиссимохалле! — горячо воскликнул, воодушевленный вниманием, адмирал. — Сын недавно обвенчался с прекрасной…
— Какая ширина реки позволит свободно проходить кораблям?
— Пятьдесят локтей, не меньше, гранд…
— Лодки у нас есть?
— Сколько угодно, грандиссимохалле.
— Как чувствует себя ваша пленительная супруга, сколько выдержит солдат?
— Кто… гранд…
— Болван, лодка…
— Лодки разные — на девять, двенадцать, пятнадцать и двадцать два.
— Сумеете, хале, на восьмидесяти больших лодках сразиться в случае чего с противником на берегу?
— Вдоль берега?..
— Да.
— Предпочел бы высадить замаскированных солдат на берег, подальше от противника, и дать бой на твердой почве, грандиссимохалле, — разволновался прозорливый адмирал Цицка. — С лодок, сами понимаете… качаются они на воде, не сможем брать их на прицел, а пока подплывем к берегу и высадимся у них на виду, камнями запросто нанесут нам большой урон. Даже втрое превосходя их численно, мы потерпим стратегическое поражение, поскольку…