Я рисую твой портрет
Безвольные пальцы существовали сами по себе, водили линию за линией, штрих за штрихом, соединяя окружности, расцвечивая обжитое пространство, тонко чувствуя фактуру и плотность листа, следуя течению тихой мелодии, что звучала внутри, пронзая бесконечность, резонируя в ушных перепонках, слаженный мотив созвучия болезненного чувства всепожирающей пустоты. Мизинец остановился, за ним встали все пальцы, карандаш медленно опустился, по листу растекалась слеза, судорожное сжатие пальцев, попытка вернуть былую уверенность в себе, вопросы, вопросы. Без ответа. Поверхность уже успела впитать в себя жидкость, вобрав последние силы, кап-кап-кап-кап… Падает голова на едва подоспевшую руку, тело сотрясают беззвучные рыдания. Безуспешные попытки остановить, увещеваниями, уговорами, обещаниями, просьбами, не помогают. Ее ожившее лицо, будто пытается успокоить, приободрить, оказать поддержку, приласкать, обнять, любить, быть вместе, погрузившись в небытие, в нирвану, уйти из этого мира в другой. «Быть вместе, разве это так сложно, нет, это больно». Глаза открылись, а перед ним ее лицо, ее глаза, ее любимые черты, ее образ, так, словно она была здесь. Водя пальцем по ее милым чертам, он приблизил губы к ее губам, лаская контуры, пытаясь приникнуть поближе, пальцы левой руки трепетно касались волос, а слезная дорожка описывала свой путь, оставляя след в душе, отпечатываясь каленым железом. Любовь - это боль.
Словно влекомые мотыльки
Чувство прекрасного, как хорошее вино, никогда не потеряет своей привлекательности, своей сути. Мы, довольствуясь малым, ограничиваем свою свободу, не разбираясь в определениях и предпочтениях, оторваны от естественного, от близости с природой. Эпоха Возрождения привила нам чувство личной ответственности и человеческого самолюбования, но отторгла от свободы ума, от созерцательности, от внимания к нюансам, от превращения образов в символы.
Что же стало?
- Этот вопрос я себе задаю и не нахожу ответа, - беспрестанно прокручивалось в голове у Алекса.
Он устал от обязанностей и пустых надежд. Его существование замкнулось в себе. Его не волновало и ни к чему не влекло, все, что он делал, уже делали до него, все, о чем мыслил – мыслили, что ощущал – чувствовали и воображали, однако подспудное чувство чего-то фантастично-прекрасного не отпускало его. Он жаждал его, он стремился к нему, как мотылек на свет.
Его глаза обводили контуры его желанной девушки, его руки - обрисовывали ее тело.
Он знал, что она есть на свете, но Кто – не знал, пока.
Он судорожно сглотнул в предвкушении. Что-то обещает быть, что-то уже произошло, по заранее написанному сценарию. Но мы не знаем что. Но это влечет нас, Мотыльков по Жизни.
Неизвестность нашего бытия, клочность сознания, влекомое образами сновидений. Только там – фантазия предстает реальностью в форме символа, только Там мы – Живем.
Убаюканный тишиной
Прозрение не наступило, нет, оно навалилось всем телом, от которого уже ничто не могло спасти. Да-да, отрезвляющий душ окатил его с головы до ног.
- Каким я был слепцом!
Он огляделся вокруг, ничего не видя. Темнота опутала его душу, влезла внутрь и копошилась во внутренних органах, склизкой, неприятной тошнотой подступая к горлу. Его безудержные рыдания рвались из груди, минуя слезы. Комок стоял в горле, уже ничто не могло измениться, но он должен был что-то сделать, что-то придумать.
Он встал и пошел. Его ноги путались по дороге, цеплялись за коренья, спотыкались о неровности почвы, расслаивались и поднимались, преодолевали пригорки, дрог-дрог, прыг-прыг.
Агония членов передавалась по всему телу, от чего оно ходило ходуном. Сквозной ветер, гуляющий по открытой местности, выл песни сирены, казалось, притягивая к земле, склоняя его голову перед обстоятельствами. Ветер неуклонно дул в лицо, сначала слабо, потом сильнее, когда он побежал, распластавшись над горизонтом, его утянуло вперед, все быстрее и быстрее, и вот он, словно Икар, расправив крылья летит над землей, рея под облаками, откуда лился небесный свет, озаряющий его лицо, скатывающийся по одежде, сворачивающийся полукругом, огибающий земную плоть, ласкающий и обволакивающий, но такой живой, словно протянешь руку и поймаешь его, прижмешь и будешь убаюкан под звуки тишины.
Небесный свет все лился, когда он нашел себя на земле, распластанного, истерзанного, но обновленного.