— Яровой, мы просто поговорим с ней. — Его судить тоже нельзя. Он видел много дерьма. Знает на что способны мужчины. — Наша цель получить всю компанию, а не насиловать невинную девушку.
Он снова кивнул. Я встал со стула и Лукас последовал за мной.
Мы спускались по лестнице пока не дошли к двери который вел в подвал. Я открыл дверь и мы вошли. В сером комнате были четверо охраны, мы с Лукасом и девушка. Она сидела на стуле связанная. По щекам текли слезы и она смотрела на нас испуганными глазами. Когда мы вошли, она начала брыкаться, пытаться освободиться. Естественно, это было тщетно.
— Успокойся. — Сказал я. Она не могла ответить, так как ей заклеили рот. Я подошел к ней. Она была как испуганная лань, среди хищников. Опустившись на её уровень, я сдёрнул скотч с её рта.
— В твоих же интересах сотрудничать с нами.
— Ч...что?
— Мне нужно чтобы твой папаша отдал свою компанию мне. Речь идет про Земельный комитет.
— Но… он меня не послушает. — Ее голос дрожал. — Отец никогда не говорил о своих делах. Он никогда не спрашивал мое мнение.
Как же она ошибается. Она драгоценность своего отца. Единственная наследница. Странно конечно, что Губанов еще не просветил ее в свои дела. Уголки моих поднялись. И я озвучил то, о чем она никогда не задумывалась.
— Ты его слабость. — Я улыбнулся и выпрямился. — Он готов на все, чтобы из головы дорогой дочурки и волосок не упал.
Взгляд девушки бродил по комнату. По лицам моей охраны. Она смотрела на оружие в их руках. И заметно дрожала.
Я достал из кармана телефон. Не успев набрать номер мне позвонили.
Степа.
Блядь.
Что-то случилось. Я уверен. Иначе он бы не звонил. Не долго думая я ответил на звонок.
— Говори. — Сердце бешено било.
— Ее здесь нет.
— Как нету?
— Ее нету в пентхаусе. Поблизости ее тоже нет.
Блядь. Как она могла уйти?
Это не гребанная игра! Если с ней что-то случиться… я…
— Что мне делать босс? — Спросил Степа.
— Оставайся там. Я сейчас приду. — Бросил я и быстро отключился.
Если она попадет не в те руки. Если ее найдет …
Мысли не давали покоя. Я как вкопанный стоял в подвале полными людьми.
Эту тишину нарушил Яровой.
— Черный что случилось?
Я повернулся лицом к нему и кажется, в этот момент он все понял, потому что сказал:
— Я с тобой. Пойдем. Губанов подождет.
Он прав и поэтому я просто кивнул. Впервые в жизни я не мог дать приказ собственной охране. Лукас подошел, взял кусок скотча и заклеил обратно рот Дочери Губанова. Она же продолжала дрожать. Для юной девушки, сидеть связанной на стуле, окруженным мужиками — это стресс.
— Не бойся. Надеемся, что твой отец разумный мужик. — Сказал на последок девушке Яровой.
Все было в тумане. Как мы вышли из фабрики. Как сели в машину. И как просто в адской скорости промчались по дороге. Кажется, воздуха не хватало. Что-то сдавливал мою грудь. Если с моей куколкой что-то случиться, я сожгу всех.
Глава 11 Часть 2
Егор
Я злился. На себя, на неё, на весь мир. Злился, что не был рядом, злился, что не почувствовал чего-то важного. Но больше всего — на пустоту, которая осталась. Пустоту, которую ничем не заполнить. И я отчетливее понял — я не просто потерял её — я потерял часть себя. И это чувство с каждым часом становилось только хуже.
— Черт возьми куда она могла исчезнуть?! — Кричал я.
Я не находил себе места. Яровой не позволил мне покинуть пентхаус. Решил сам пойти на поиски моей куколки. Послушать так бред. Какого черта, мне могут запретить что-либо. Однако он прав. Его аргумент был весомым. Я должен остаться, на случай если она вернется в пентхаус. С ним я отправил Степу.
Она не отвечала на звонки.
Блядь. Куда ты ушла девочка?
Ждать — это самое страшное.
Когда ты знаешь, что с ней что-то случилось… но не знаешь, что. Не знаешь где она. Жива ли. Боится ли. Зовёт ли меня. Я просто сижу. Хожу по кругу. Дышу через силу. И не могу сделать ни-че-го.
Это как пытаться удержать воду в ладонях — всё утекает сквозь пальцы, а ты продолжаешь сжимать кулаки до боли, будто от этого что-то зависит. Я весь сжался в точку. Я не чувствую себя живым, я просто жду.
И это ожидание не как в фильмах. Оно не драматичное. Оно тупое, липкое, как болото. Внутри ураган, но при этом пустота. Впервые в жизни я понял, что значит настоящая беспомощность. Не та, когда не знаешь, как поступить. А та, когда нет вообще никаких дверей, даже самых страшных.