Выбрать главу

Но глаза… глаза были настороженными, сканирующими толпу. Будто он ждал чего‑то. Или кого‑то. В них читалась концентрация хищника — не праздного наблюдателя, а того, кто держит ситуацию под контролем.

Я отвернулась, сделала ещё глоток.

«Перестань искать подвох в каждом его движении, — приказала я себе. — Он просто присматривает за тобой. Как друг».

Но слова из ночного разговора всё ещё звенели в ушах: «Ты здесь потому, что я так решил. И останешься, пока я не разрешу уйти». Эхо его голоса отдавалось в висках, будто кто‑то повторял эту фразу снова и снова, вбивая её в сознание.

— Лиска, ну ты чего застыла? — Алла подскочила ко мне, раскрасневшаяся, запыхавшаяся. — Пойдём танцевать!

— Сейчас, — я улыбнулась, стараясь, чтобы это выглядело естественно. — Только допью.
— Ну и ладно, — она подмигнула. — Тогда я пока с Максимом потанцую. Он, кстати, спрашивал про тебя. Говорил, мечтает остаться наедине.

— Угу, — я кивнула, не вдаваясь в подробности.

Алла убежала обратно в толпу, а я осталась стоять, разглядывая остатки коктейля. В голове шумело — не столько от алкоголя, сколько от напряжения. Казалось, каждый нерв натянут, как струна. Тиканье часов где‑то вдалеке звучало, будто метроном, отсчитывающий секунды до чего‑то неизбежного.

«Просто расслабься, — уговаривала я себя. — Это обычная вечеринка. Ты в безопасности. Саша рядом. Всё хорошо».

Но внутренний голос, тот самый, что предупреждал меня последние дни, шептал: «Не верь. Не верь ничему». Он звучал всё громче, заглушая музыку и смех, прорастая в сознании, как ядовитый плющ.

Я поставила пустой бокал на стойку, поправила подол платья. Надо было в туалет — смыть с лица этот фальшивый румянец, умыться холодной водой.

— Ты куда? — Саша оказался рядом неожиданно, будто вырос из‑под земли.

— В туалет, — я постаралась говорить легко, небрежно. — Скоро вернусь.

Он кивнул, но взгляд его скользнул по моему лицу, задержался на губах, потом опустился к шее. В этом взгляде было что‑то оценивающее, почти собственническое — как будто он проверял, не испортилось ли что‑то в его собственности.

— Будь осторожна, — сказал он тихо. — И не задерживайся.

— Конечно, — я улыбнулась и отвернулась, чувствуя, как по спине пробежал знакомый холодок. Он не был похож на обычный озноб — это было ощущение, будто за мной наблюдают не только глаза Саши, но и чьи‑то ещё, скрытые в тени.

В коридоре, ведущем к туалетам, было тише, но музыка всё ещё отдавалась глухим биением в висках. Я толкнула дверь с табличкой «WC», лампы замигали тускло, отбрасывая длинные тени. Они дрожали, как будто вот‑вот погаснут.

Зеркало над раковиной отразило моё лицо: привычно лёгкий макияж, расширенные зрачки, волосы, выбившиеся из высокого хвоста. Я наклонилась к крану, плеснула в лицо холодной водой. Капли скатились по шее, затекла за вырез платья.

И тут свет погас.

Резко, внезапно — будто кто‑то выдернул вилку из розетки. В кромешной темноте я замерла, сердце пропустило удар.

«Просто перегорели лампы, — попыталась успокоить себя. — Или сбой в электричестве».

Но интуиция кричала: ошибаешься.

Дверь щёлкнула. Кто‑то вошёл — бесшумно, уверенно. Я услышала дыхание: тяжёлое, прерывистое.

— Кто здесь? — мой голос прозвучал слишком тихо, почти неслышно за музыкой.

Ответа не последовало. Только шаги — ближе, ближе.

Я отступила назад, упёрлась спиной в раковину. Холодный фарфор обожёг кожу сквозь ткань платья. В ушах застучала кровь, заглушая все звуки, кроме этих шагов.

— Пожалуйста, — я сглотнула. — Выключите свет.

Смех. Низкий, хриплый. И вдруг — его руки на моих плечах. Сильные, жёсткие пальцы впились в кожу, рванули к себе.

Я попыталась закричать, но его губы накрыли мои — грубо, властно, без намёка на нежность. Поцелуй был жадным, почти болезненным: он кусал мои губы, терзал, заставлял задыхаться. Я забилась в его руках, но он только сильнее сжал плечи, прижал к стене.

— Тише, — выдохнул он мне в губы. — Ты же этого хотела.

Голос… незнакомый. Низкий, с хрипотцой. Я не могла понять, кто это. Паника затопила сознание, вытесняя все мысли. Мир сузился до этих рук, этого дыхания, этого запаха — табака и чего‑то терпкого, будто одеколон был пропитан угрозой.