— Вставай, — сказал он коротко, подавая мне руку, когда я стерла с губ кровь подолом платья.
Я послушно поднялась. Ноги дрожали, колени подкашивались, и если бы не его хватка, я бы, наверное, рухнула обратно на узкий диван.
Яковлев не спросил, всё ли со мной в порядке. Не спросил, плакала ли я. Не спросил, что говорил мне Макс и как далеко зашли его пальцы.
Он просто взял меня за запястье и потащил к выходу.
— Саш, люди... там же все...
— Плевать, — бросил он, не оборачиваясь.
Мы вышли в коридор, потом в главный зал.
Музыка играла так же беззаботно, люди смеялись, звенели бокалы — и всё это казалось нереальным, картонным, будто я смотрела кино со стороны. Саша тащил меня сквозь толпу, не глядя по сторонам. Я хваталась за его руку свободной ладонью, чувствовала на себе взгляды — удивлённые, любопытные, осуждающие.
Мои щёки горели огнём, но ещё сильнее горело между ног — там, где его пальцы касались меня перед выходом, там, где Макс провёл по мокрой ткани, там, где моё тело продолжало пульсировать, несмотря ни на что.
Это жжение было предательским: оно напоминало, что часть меня всё ещё реагирует на прикосновения, даже когда разум кричит «нет».
— Санек! — окликнул его кто-то из знакомых. — Ты уже уходишь? А как же тост?
— Нам пора, — бросил он на ходу, даже не обернувшись. — Передай отцу, что мы уехали.
— Но Сашенька, — мать возникла прямо перед нами, всплеснув руками. — Ты даже не попрощался! А Алисочка такая бледная, ей плохо? Может, вызвать врача?
Его лицо в мгновение изменилось: исчезли жёсткие складки у рта, взгляд стал мягким, почти нежным.
— Мам, всё хорошо, — Яковлев на секунду остановился, и я увидела, как он переключается. Улыбнулся — той самой тёплой, открытой улыбкой, от которой у меня внутри всё леденело. — Мы просто устали. Алисе правда нужно отдохнуть. Спасибо за вечер, всё было замечательно.
Он чмокнул мать в щёку, кивнул отцу, который наблюдал за нами из-за стола с каким-то странным выражением лица, и снова дёрнул меня за руку.
Я только и успела, что выдавить улыбку и прошептать:
— До свидания... спасибо...
И мы вылетели на улицу.
Ночной воздух ударил в лицо, холодный, резкий.
Я вздрогнула — от контраста температур соски сжались в твёрдые камешки, и я обхватила себя руками, пытаясь согреться и прикрыться одновременно. Ладони дрожали, а под кожей всё ещё пульсировало — отголоски того, что произошло.
Саша молча тащил меня к машине.
Чёрный джип стоял на парковке, сверкая лаком в свете фонарей.
Он открыл заднюю дверь, но не пропустил меня внутрь. Вместо этого развернул к себе.
— Знаешь, — сказал он тихо, и от этого тихого голоса у меня по спине побежали мурашки. — Ты сегодня была очень красивая. Все на тебя смотрели.
— Саш...
— Я сказал — все смотрели, — перебил Яковлев, и его пальцы впились в мои плечи. — А ты... ты пошла к нему. К этому мудаку. Сама. Подошла. Что ты ему сказала?
Хватка была железной, почти болезненной, но я не посмела отстраниться.
— Я просто... я просила помощи, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Мне страшно, Саш. Я хочу домой. К себе домой.
— Твой дом — там, где я, — его голос стал жёстче. — И ты будешь просить помощи только у меня. Поняла?
Я кивнула, не в силах говорить.
— Плохо слышу.
— Да, — прошептала я. — Поняла.
— То-то же.
И вдруг его рука рванула подол моего платья.
Ткань затрещала — тонкий шёлк не выдержал, разошёлся от талии до бедра. Я ахнула, дёрнулась, но Яковлев держал крепко.
— Так лучше, — сказал он, разглядывая мою голую ногу, открывшуюся теперь до самого верха. Разрез шёл по диагонали, обнажая кожу, и я чувствовала, как холодный воздух касается там, где только что была ткань. — Чтобы я видел. Чтобы ты помнила.
Он провёл ладонью по открытому бедру, сжал, оставляя красные следы на коже.
— Садись в машину, — кивнул он на заднее сиденье. — Живо.
Я забралась внутрь, чувствуя, как порванный подол задирается ещё выше, открывая меня почти полностью.
Саша молчал. Смотрел на дорогу. Вёл машину уверенно, спокойно, будто ничего не случилось.