Будто порванное платье и мои дрожащие руки — всего лишь незначительные детали в его безупречном плане.
В салоне было темно и тихо — звуки улицы остались снаружи, как будто мы оказались в вакууме. Тишина давила, заставляя сердце биться чаще.
Но я знала: Яковлев всё контролирует.
Даже сейчас, когда кажется, что он отвлечён, он чувствует каждое моё движение, каждый вздох.
— Раздвинь ноги, — сказал он вдруг, не поворачивая головы.
Я замерла.
— Саш...
— Я сказал — раздвинь ноги. Шире. Я хочу видеть, — повторил Яковлев, и в голосе появились стальные нотки. — Я не повторяю дважды, Алиса. Но сейчас… Исключение только ради тебя.
Я медленно, сжимаясь от ужаса, развела колени. Порванное платье разошлось ещё шире, открывая внутреннюю сторону бёдер.
Я была абсолютно голая под этим клочком шёлка, и он видел всё.
Там, в темноте салона, я чувствовала, как влажно и жарко между ног, как пульсирует каждая клетка. Моё тело предавало меня, реагируя на его власть, а не на желание.
И это было самым страшным — осознавать, что часть меня подчиняется, пока разум кричит о свободе.
Глава 20
— Влажно, — выдохнул Яковлев, и в этом слове было столько смакования, будто он пробовал меня на вкус заочно. — Я вижу. Даже отсюда вижу, как блестит. Ты текла там, в подсобке? Пока я разбирался с этим ублюдком, ты сидела и текла?
Я молчала, чувствуя, как горят щёки. Между ног пульсировало, и я ненавидела своё тело за эту реакцию.
— Алиса, — позвал он ласково, но в этой ласке звенела сталь. — Я жду.
— Я... я не знаю...
— Знаешь, — перебил Саша, и в его голосе появились те нотки, от которых у меня подгибались колени. — Ты всё знаешь, детка. Твоя киска знает. Она всегда знает, когда я рядом. Когда хочу трахнуть тебя до потери пульса. Она сжимается, да? Прямо сейчас, когда я говорю это, она сжимается внутри?
Я сглотнула. Всё именно так. Всё внутри меня пульсировало в такт его словам.
— Расскажи мне, — попросил он тихо. — Расскажи, что ты чувствуешь. Я хочу слышать твой голос.
— Саш...
— Ну же, Алис. Ты же знаешь, я люблю, когда ты говоришь. Когда рассказываешь мне всё.
Я смотрела на его руки на руле — красивые, с длинными пальцами, которыми он разбивал чужие лица и которые так ласково гладили по спине, когда я расстраивалась.
— Внизу... горячо, — прошептала я.
— Горячо, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Это хорошо. А ещё?
— Пульсирует.
Я прикусила губу и опустила руку вниз. Пальцы коснулись влажной кожи, и я вздрогнула.
Господи, я действительно была мокрой. Очень мокрой.
Стыд смешивался с возбуждением, и от этого по телу бежали мурашки.
Его рука легла на моё колено на светофоре. Пальцы поползли вверх по внутренней стороне бедра — медленно, дразняще, останавливаясь в сантиметре от самого центра.
— Такая мягкая, — прошептал он, гладя кожу круговыми движениями. — Такая горячая. Ты вся горишь, Лиска.
Я закусила губу, чувствуя, как его пальцы приближаются. Ещё немного — и они коснутся там.
Я хотела этого. Боже, как я этого хотела. И ненавидела себя за это.
— А теперь, — его пальцы замерли, не дойдя совсем немного, — ты будешь делать то, что я скажу. Сама.
Я подняла на него глаза.
— Что?
— Ты меня слышала, — Яковлев отвернулся, убирая руки с моего бедра и смотря в зеркало заднего вида. Его он поправил так, чтобы видеть все. — Я хочу смотреть. Хочу видеть, как моя девочка ласкает себя. Как она кончает для меня.
— Саш, я не могу...
— Можешь, сладкая, — его голос стал мягче, вкрадчивее, и от этой мягкости внутри всё сжималось сильнее, чем от крика. — Ты хочешь. Я же вижу. Твои соски твёрдые — они трутся о шёлк каждый раз, когда ты дышишь. А ты дышишь как после марафона, часто-часто. И между ног у тебя всё мокрое, я знаю. Я чувствую запах, Алиса. Твой сладкий, грязный запах. Сделай это. Для меня.