— Еще не время… — произнес он тихо, и я прижала его ладонь к своей щеке, ощущая, как холод просачивается сквозь его кожу. Остров остался позади черной точкой, а впереди, на горизонте, зажглись огни танкера — их спасательный маяк, полный надежды.
— Ты спас нас. Меня. — прошептала я, чувствуя, как силы покидают его.
— Мы еще не… — он не договорил, потеряв сознание, но его пальцы все еще сжимали мои, как клятва, которую никто не мог разорвать.
Глава 25
Витторио
Резкая боль пронзила плечо и живот, вырывая меня из забытья. Мир вокруг расплывался, превращаясь в мутный калейдоскоп. Я попытался вдохнуть, но легкие словно сдавило тисками. Последнее, что всплыло в памяти – испуганное лицо девушки, ее рука, судорожно сжимающая мою. Она что-то кричала, но слова доносились до меня как сквозь толщу воды, неразборчивые и искаженные.
Потом – темнота. Пропасть, в которой я бесцельно падал… Сколько времени прошло? Не знаю. Что-то рядом со мной тикало. Яркий луч солнца пробивался сквозь щель в шторах, режущей болью вонзаясь в глаза. Невыносимо!
– Закрой это к черту! – хрипло выкрикнул я, с силой ударив кулаком по кровати. Голова раскалывалась, тело ломило, а в горле стоял ком из сухости и металлического привкуса крови. Где я? Что случилось? Воспоминания обрывочными кадрами проносились перед глазами: нападение, перестрелка, вертолет, ее лицо… Жива ли Бабиана?
— Вито… — услышал я знакомый голос, отголоски которого словно затерялись в бескрайних просторах моего сознания. Мигель — он здесь, рядом, в этом аду.
Наверное, это именно он задернул штору, и теперь солнечные лучи, пробиваясь сквозь ткань, оставляли прерывистые полосы света и тени на стенах, словно страдающий поэт стремился к свету. Он опустился рядом на кресло, которое скрипело под его весом, добавляя звуковое сопровождение к конфликту между нашей реальностью и моими мучительными мыслями.
— Мы за тебя испугались, черт возьми, — произнёс друг с какой-то горькой усмешкой, которая не могла скрыть его беспокойство.
— Где Бабина? — резко я подорвался с кровати, закрывая руками глаза, словно пытался спрятаться от ужасного настоящего. И вдруг что-то запищало, словно налаженное устройство, которое напоминало о том, что за пределами этой дыры жизнь продолжается. Они что-то подсоединили ко мне, и я почувствовал, как мир вокруг становится отвратительным, — Блять, что это, черт возьми?!
— Успокойся, черт тебя дери! — Мигель вскочил, прижимая мои плечи к матрасу с силой и решимостью, которые показывали, насколько ему важно сохранить меня в этом мирской суете. Его пальцы впились в кожу, но даже боль от его хватки обрадовала — значит, я еще не труп, я еще жив! За спиной злобно пищал монитор, выбивая ритм моего бешеного пульса, как метроном, диктующий темп моего существования. — Капельницу не тронешь. Ты истек кровью как свинья на бойне, понимаешь? Сутки назад тебя привезли с дырой в животе, а ты...
Он замолчал, резко отвернувшись, будто внезапно вспомнив, что нельзя говорить лишнего в этом моменте. По его лицу пробежала тень — та самая, что всегда появлялась, когда он врал, пряча правду за маской уверенности. Сердце упало куда-то в пятки, как будто я вдруг осознал, что за этой тенью кроется что-то ужасное.
— Где Бабиана? — прошипел я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, искря нервным электричеством, которое нагнетало обстановку. В горле першило, и каждое слово обжигало, как раскаленный гвоздь, который загнал мне в душу.
Мигель потянулся к тумбочке, наливая воду в граненый стакан, который вдруг казался мне такой простой, но важной деталью этой войны. Ледяные капли упали на простыню, расплываясь кроваво-розовыми пятнами — судя по всему, мои глаза все еще выдавали галлюцинации после анестезии, и я не мог принять эту реальность.
— Жива, — бросил он, протягивая стакан, как спасательный круг в этом бурном море страха. — Спит в соседней палате. Ей тоже надо прийти в себя, понимаешь? После того как полтора часа зажимала тебе живот в вертолёте... — Мигель хмыкнул, смотря, как я сжимаю окровавленную простыню с прежнем страхом. — Она там чуть ли не зубами швы на тебе завязывала, чтобы ты не истек раньше. А потом, когда хирурги тебя забрали, у неё истерика началась. Рвала на себе волосы, орала, что сама виновата... — Он внезапно усмехнулся, но в уголках его глаз задрожали морщины — те самые, что появлялись, когда он пытался скрыть страх, за которым скрывался мир иллюзий. — Так что если не перестанешь дёргаться, чувак, ты её такими темпами и правда доведёшь. До могилы — или до сумасшедшего дома. Выбирай.
Её запах — и он проникает в меня, как неотъемлемая часть прошлой жизни.