– Ты напряжена, – замечаю, глядя прямо перед собой.
– Просто… – она запинается. – Кажется, эта слежка за мной началась примерно неделю назад…
Я едва сдерживаю улыбку. Кажется? Неделю… Блядь, дорогая… Я просто охренеть как хорош в этом… Ты меня годами не видела. Годами… И если бы я не захотел – не увидела бы… Мы бы и детей на расстоянии заделали…
– Мало ли что ему нужно… Ты всегда будь на связи, ладно? И эта твоя соседка… Я бы не стал ей доверять, учитывая кем она ему приходится…
Она хмурится, приостановившись, и вздыхает.
– Лера? Нет. Она… другая. Она добрая…
Добрая. Как наивно, блин… Я, наверное, тоже добрый в её понимании, раз проводил до общаги…
– М-м-м… Ну тебе виднее…
– Блин, – замирает она. – А он ведь так испугался, когда я к ней пошла и рассказала об этом… А вдруг это реально он?!
– Ну вот видишь… Тем более…
Чувствую, что она вся покрывается мурашками. Вот что такое «добрая и наивная»… А не люди вокруг неё…
Я знаю, что она боится темноты. Что она оставляет ночник включённым, даже если утром ей нужно вставать рано. Я знаю, что она разговаривает сама с собой, когда нервничает или у неё обострение фазы. Я знаю, что она плачет по ночам, думая, что никто её не слышит.
Мы подходим к этому обшарпанному отталкивающему крыльцу. Она останавливается, глядя на меня с настороженностью. Её рука тянется к сумке, ищет ключи, а я успеваю насладиться её карими глазами… И влажными такими привлекательными губами, в которые бы с пристрастием засунул свой язык, но…
– Спасибо. Я… пойду.
– Конечно, – я шагаю в сторону, дав ей пространство. – До завтра, Оля…
Она быстро скрывается за дверью, а я остаюсь. Смотрю на её окно, зная, что она сейчас поднимется и встанет там, за шторой, будет пытаться понять – кто я. Будет проверять не следит ли за ней кто-то оттуда, как всегда делает…
И это моя игра…
Я хочу разгадать её. Хочу увидеть, как она дойдёт до этого сама. Как поверит. Как поймёт, что единственный человек, которому она доверяла – это тот, кто следил за ней всё это время… Что меня не пугает ни её болезнь, ни последствия.
Она спасла меня, тогда и исчезла. Теперь я играю в то же самое…
Я знаю, что она начнёт искать ответы. Она будет перебирать в голове всех, кто мог бы за ней следить. Будет подозревать Костю, соседа, который слишком часто улыбается. Будет думать о том странном парне из магазина, который задержал взгляд на ней чуть дольше, чем нужно.
Но она никогда не прижучит меня, пока я сам не раскроюсь. Потому что я «просто одногруппник», потому что я не оставляю следов, если сам этого не захочу. Потому что я буду тем, кто помогает ей, кто улыбается ей в коридоре, потому что я слишком очевидный, чтобы быть сталкером. Или слишком очевидный, чтобы им не быть…
Это и есть самое сладкое.
Она уже доверяет мне. Она уже в моей игре, просто ещё не знает, что игра заведомо проиграна.
Я буду рядом. Буду наблюдать. Буду ждать, когда она сделает шаг – неверный, роковой, тот, который разрушит её хрупкую реальность.
Потому что я знаю, однажды она спросит меня:
– Зачем ты это делал…? Это же был ты…
А я, наконец, признаюсь… И освобожу нас обоих от этого…
Быть может, она поймёт и вернётся ко мне той… Прежней Олей…
Самой необходимой и самой, блядь, потрясающей на свете…
Дорогие мои, с наступающим Новым годом!)
Глава 10.
Ольга Савина
Лампочка под жёлтым абажуром мерцает, будто задыхается. Это всё старая советская лампа на моей тумбе, взятая у коменданта в инвентарке. Я сижу на краю кровати, подтянув колени к груди, и вглядываюсь в экран телефона. В общежитии тихо, но тишина эта – липкая, настороженная. Где‑то за стеной тикают часы, отсчитывая секунды, которые кажутся мне вечностью.
Только где‑то вдалеке хлопает дверь, да изредка доносятся приглушённые голоса соседей. Но эта тишина… она будто дышит. Следит.
А потом среди всего этого я слышу Лерин лёгкий непринужденный смех и баритон того самого Кости…