Миссис Дарлин Макгриви было лет восемьдесят. Она была похожа на корявое дерево. Но красивое. Ее руки были длинными, а под обвисшей и постаревшей кожей были заметны хрупкие кости. Ноги тоже выглядели тощими, а суставы постоянно хрустели. Старушка красила губы красной помадой, а на ее лице сияли потрясающие, яркие карие глаза.
Я вздохнул. В один прекрасный день она свалится с лестницы, это уж точно. Я бы не хотел услышать от соседей подобные новости и не смог бы смотреть на расстроенное лицо Тесс, если позволил бы миссис Макгриви свалиться сегодня.
«Неужели у меня появляются чувства? Дерьмо, почему я не могу выбросить Тесс из головы?» – мелькнуло в голове.
– Миссис Макгриви, – поздоровался я и подошел к ней с распростертыми объятиями. Я знал, что терял время. У меня перед глазами стояла Тесс в черном капюшоне. Я до сих пор слышал ее сердцебиение, такое тяжелое и испуганное. Все время представлял себе, каково было бы залезть к ней в голову и узнать ее мысли. Обычно, мне не приходилось думать о женщинах в таком ключе. Это было нечто неизвестное для меня. Тайна. Какой-то смертельный, но греховно сладкий яд под названием Тесс овладел мной, и я терял гребаный рассудок.
Миссис Макгриви в винтажной цветастой ночной рубашке ковыляла ко мне на кривых ногах, ее колени то разводились в разные стороны, то снова соединялись вместе. Ее грудь проглядывала сквозь тонкую ткань, и я отвел взгляд. Старушка прижимала к груди буханку пшеничного заплесневелого хлеба.
– Нужно вернуться обратно в квартиру и одеться, миссис Макгриви.
– Дэнни? – спросила она таким хриплым голосом, будто говорила по телефону с плохой связью. – Дэнни, это ты?
Она искоса смотрела на меня своими прекрасными карими глазами. Запах мочи и детской присыпки витал вокруг. Скорее всего, ее внук Самсон не навещал женщину часто, как я ему велел, иначе она бы не находилась в таком плохом состоянии. Я взял на себя смелость заходить к миссис Макгриви несколько раз в неделю и проверять, что она помылась, поела и приняла лекарства. Ведь ее мудак внук не прилагал никаких усилий, чтобы позаботиться о бабушке.
– Да, это я, – ответил я. Мне вновь пришлось солгать и максимально дружелюбно улыбнуться. Я в курсе, что у меня была обаятельная улыбка и идеальные белые зубы. Однажды я практиковался улыбаться перед зеркалом. Но не увидел особого очарования, только гримасы ожесточенного человека. – Это я, миссис Макгриви, – повторил я. – Давайте я отведу вас обратно в квартиру и позвоню Самсону, чтобы он пришел.
– Хорошо, Дэнни, – она улыбнулась. Женщина выронила буханку хлеба и облокотилась на стену. Я бросился к старушке для поддержки, обхватив ее руками и почувствовав лишь одни кости. Она была какая-то «угловатая», закаленная долгой тяжелой жизнью. – Ты ведь сильный, правда, Дэнни?
– Надеюсь, что да, – ответил я. – Как думаете, смогу донести вас до постели?
– О, да, конечно! – миссис Макгриви закашлялась и попыталась поднять руки над головой, но смогла сделать это лишь до уровня плеч.
Я подхватил ее на руки и толкнул плечом дверь ее квартиры. Та все еще была безупречно чистой с тех пор, как я убрался здесь в последний раз. Каждая поверхность натерта до блеска. Чайник был чище, чем мое зеркало в ванной. Подставки для стаканов лежали отполированными, и даже пылесос, стоявший в углу, был вычищен. Винтажная мебель и антикварные, коллекционные предметы сияли чистотой. Это сумасшествие, что я заботился о порядке в ее квартире больше, чем в своей.
На стене за старым, антикварным телевизором висел портрет беззаботно улыбавшегося красивого молодого мужчины в костюме и галстуке-бабочке, стоявшего рядом с потрясающей женщиной. На портрете стояла подпись Дэнни и Дарлин Макгриви, 1951. Если бы у меня было сердце, оно бы сейчас слегка заныло.
– О, спасибо, Дэнни, – улыбнулась женщина.
С тех пор как я переехал в этот дом почти год назад, миссис Макгриви всегда называла меня Дэнни. Я вспомнил, как нес свой чемодан, а она высунулась из двери, широко улыбнувшись своими красными губами.