– Потому что некоторые личные вещи должны оставаться личными. Не обязательно обсуждать каждую ситуацию!
– Не согласна.
Последовала пауза.
Я провел большим пальцем левой руки по костяшкам правой. Я снял бинты, так как те пропитались кровью. Прошло несколько минут, прежде чем Тесс снова заговорила.
– Послушай, я просто пытаюсь помочь. Ценю то, что ты пытаешься вернуть меня домой, но, если мы вместе собираемся начать все сначала, между нами должно быть доверие, – пояснила она. – Но, наверное, лучше лечь спать, чтобы подготовиться к утренним событиям. Спокойной Ночи.
Как бы мне ни хотелось окончания этого разговора, нельзя было оставлять все на такой ноте. Казалось, Тесс хотела отказаться от моего предложения, и я безумно боялся, что она отстранится или передумает, если я не поделюсь с ней какой-нибудь информацией о себе.
Я сделал глубокий вдох.
– Я расскажу, что случилось с моей матерью.
– Правда? – она не верила, что я заговорил.
– Да.
– Хорошо. Я слушаю.
По какой-то непонятной мне причине она реально переживала, ей на самом деле было не все равно, что случилось с моей мамой. Никто никогда не заботился обо мне, кроме Кевина и теперь вот Тесс. Это было явно написано на ее лице и понятно по голосу.
От этой мысли я ощутил резкую боль в груди, будто ребра сдавили сердце и не давали делиться личным. Я чувствовал необходимость защитить себя и сохранить свои секреты. Такое ощущение, словно мое тело сдавалось, и все сжималось внутри. Тесс не собиралась оставлять эту тему. Кто знает, расскажи я ей кусочек информации, может, она на какое-то время перестанет спрашивать о моем прошлом. И тогда я смогу вернуться к тому холодному, отстраненному, бесстрастному мужчине, каким был неделю назад, прежде чем спас девятнадцатилетнюю англичанку от русских головорезов.
Я надавил пальцем на костяшку настолько сильно, что кисть пронзило болью. Мне не нравилась идея смотреть на Тесс во время признаний, поэтому я уставился на стену. Говорят, глаза – окна человеческой души, а я еще не был готов раскрыть все свои карты перед девушкой.
Я говорил быстро, желая поскорее покончить с этим и надеясь, что Тесс не станет меня перебивать.
– Мама умерла, когда рожала Кевина.
Тесс ахнула.
– Мне так жаль! – она явно не ожидала такого исхода.
– Это было очень давно, – произнес я. – Тут не о чем сожалеть. Моя мать умерла. Мой младший брат мертв. Миссис Макгриви мертва…
– Кто такая миссис Макгриви?
Я лишь покачал головой. Мне не хотелось раскрывать больше, чем нужно, и я продолжил:
– Мама и младший брат были единственными людьми, которые имели для меня значение, особенно Кевин. Единственный положительный момент в их смерти – им больше не пришлось терпеть отца-алкаша. Но теперь все мертвы, и больше говорить не о чем. Теперь мы ляжем спать?
«Мне так жаль, брат. Держу пари, мама была замечательной женщиной. Прости, что ей пришлось умереть из-за меня», – услышал я голос Кевина в своей голове.
Тесс кивнула.
– Да, ляжем.
Наконец девушка забралась на кровать рядом со мной и положила голову на подушку рядом с моей рукой. Похоже, я растерял всю уверенность в выбранном мною пути, ведь неизвестно куда он приведет в конечном итоге.
Я понятия не имел, что делать дальше.
Обычно я всегда был уверен в своих действиях и знал, что мои четко продуманные планы дадут желаемые результаты. Но теперь все казалось каким-то непонятным, а будущее туманным. От этого я ощущал себя слабым и неуверенным. Я не мог обнять Тесс; иначе показал бы свою уязвимость. К черту это дерьмо. Оно не в моем характере. Поэтому я просто лежал и ждал, когда Тесс заснет.
Именно тогда я вспомнил о ключе и записке, которые хранились в кармане кожаной куртки.
«Если ты потерпишь неудачу, и свет превратится во тьму».
Надо было спросить мисс Джонс, знала ли она, где находится Финчли-Хэмпстед-Роуд, но все, чего мне хотелось – это спать. Сегодня был долгий день, и мне необходимо подготовиться к тому, чтобы завтра утром выполнить свою работу.
Глава 20
– Что мне им сказать? – спросила мисс Джонс, сидя за кухонным столом и беспокойно теребя свой мобильный. – Я в этом не разбираюсь, Лиам. – Этим утром женщина надела платье цвета морской волны, отчего походила на прекрасную русалку. На голове красовалась подходящая голубая бандана, под которую были собраны в пучок волосы.
Я склонился к фотографии, где была изображена тридцатилетняя мисс Джонс: широко улыбаясь, она стояла у колодца, упираясь ногой в каменную стену. Ее волосы каскадом ниспадали на плечи. Рядом с ней вдоль стены сидели и доброжелательно улыбались дети, в окружении овец.