– Верно. Ральф. Точно, точно, – фыркает она. – У Поппи почему-то память получше моей.
– Может, потому, что ты оставила меня на пять дней с кузиной Ральфа? – резче, чем собиралась, отвечаю я.
– Неужели на пять дней? – Она еще сильнее морщит лоб. – Солнышко, мне кажется, ты преувеличиваешь. Пара дней максимум.
– Нет, пять.
О ее улыбку можно порезаться, как об один из ножей на столе.
– Как скажешь, милая. Но вернемся к моему рассказу…
Я едва не скрежещу зубами от досады, пока мама пересказывает бессовестные подкаты Рика на пляже.
Неужели она всерьез считает, что ее не было всего пару дней?
С другой стороны, память у меня действительно лучше, чем у матери, – хотя бы потому, что она у меня не избирательна.
И разумеется, ту праздничную неделю я запомнила куда лучше других. Я провела сочельник, помогая кузине Ральфа, Ребе, готовить желе-шоты для вечеринки, которую она устраивала для всего квартала. А затем, когда ее гости стали буянить, я улизнула в подвал и смотрела там плохие передачи по кабельному.
– …не прошло и недели, как он через всю страну приехал на своем пикапе в Мобил, – заканчивает мама, снова бросая на Рика влюбленный взгляд. – И с тех пор мы нисколько не пожалели о нашей встрече, правда, Рик?
– Угу, – мямлит Рик и, заметив, что она смотрит на него выжидающе, добавляет: – Ни разу не пожалели.
Мама вздыхает.
– А еще он стал для Поппи даже больше отцом, чем ее собственный.
А это уже моя нелюбимая тема – несуществующие отцовские инстинкты Рика.
Не говори ничего.
Не говори ничего.
Просто переживи этот ужин.
Адриан кладет ладонь мне на бедро и сжимает – безмолвный жест, который дает понять, что, может, мать и не замечает исходящего от меня явного напряжения, но Адриан точно все увидел и понял.
Это меня успокаивает.
Совсем чуть-чуть.
И снова официант выбирает самое удачное время, чтобы вернуться и принять заказ, давая нам передышку от маминых поэтических восхвалений Рика. Адриан заказывает рыбу, мы с мамой – филе миньон, а Рик решает взять килограммовый стейк «Томагавк», и я понимаю, что мне придется сидеть здесь и смотреть на то, как он все это съест.
– Он клей, который держит нашу семью вместе… – И снова она за свое. – Хотя скоро наше семейное гнездышко опустеет, когда Поппи отправится в Нью-Йорк мазюкать свои маленькие картинки. – Еще один хохоток.
Я закатываю глаза.
– Это не просто картинки.
– О, солнышко, ты же знаешь, я просто шучу. – Как и всегда, ласковым голосом она маскирует язвительность своих слов. – Твои рисунки очень милые. Честное слово.
Мне хочется высказать ей все, но на этот раз на мою защиту встает Адриан:
– Вообще-то, Поппи – невероятно талантливый художник. Я видел ее работы. У нее талант от бога.
Он имеет в виду, что припер меня к стенке в моей комнате в общежитии, полистал мой скетчбук, а потом украл его.
Как ни странно, при воспоминании об этом у меня нет на него злости – лишь осознание, что та попытка подставить Адриана и наша встреча в бассейне как будто бы случились миллион лет назад.
– Ах, конечно, кто же спорит. – Мама отпивает полбокала и усмехается. – Ну, если не считать того случая…
Желудок болезненно скручивает.
– Может, не надо про это рассказывать…
Мама тянется ко мне и похлопывает по руке.
– Да будет тебе, солнышко. Это же так мило. И все подумали тогда, что это ужасно мило. – И мама обращается к Адриану, ее карие глаза злорадно блестят. – Так вот, у нас была одна соседка, сухонькая старушка миссис Шелби. Она знала, что Поппи очень любила рисовать, и заказала у нее картину для мистера Шелби. Это должна была быть копия их свадебной фотографии. Что-то вроде подарка на годовщину свадьбы. Она даже собиралась заплатить Поппи за работу. – У меня возникает внезапное желание пойти на кухню и попросить, чтобы меня забили на мясо для стейков. – Короче говоря, Поппи провозилась с ней несколько недель, она очень старалась и никому не разрешала посмотреть до тех пор, пока не закончит. А когда наконец показала картину миссис Шелби…
Мое лицо заливает краской.
Я наблюдаю за автокатастрофой.
Собственной автокатастрофой.
– Что тут скажешь, сколь бы прекрасны ни были некоторые ее работы, эту такой не назовешь. – Она трясется, пытаясь сдержать смех. – В самом деле, вы бы видели лицо миссис Шелби, когда она увидела ту картину: никаких пропорций, голова мистера Шелби размером с арбуз, а тело – тонкое, как карандаш. У миссис Шелби огромный нос, и Поппи забыла нарисовать брошку ее бабушки – зато почему-то решила прорисовать каждую морщинку на лице.