– Да, прости. В новом семестре напряженный график.
– Ты за тысячи миль от меня, а я даже не могу до тебя дозвониться. Как по-твоему, Поппи, что я должна чувствовать?
Я зажмуриваюсь. Она даже не пытается сделать вид, а сразу давит на чувство вины.
– Прости мам. Просто столько всего навалилось. Готовилась к презентации стипендиатов и…
– Презентация? Так вот почему ты не отвечала на мои звонки?
– И кое-кто недавно умер…
– Кто-то умер? – удивленно переспрашивает она. – Кто?
– Один из моих одноклассников. Он покончил с собой две недели назад. Это было… тяжело.
– Покончил с собой? Это ужасно.
– Да. Я…
– Давай не будем об этом, – вздыхает она. – Это нагоняет на меня тоску, а я только пришла с двенадцатичасовой смены.
Ее нежелание меня выслушать задевает за живое, но я стискиваю зубы и не спорю.
– Ты слишком много работаешь. А что, Рик так и не нашел себе работу?
Эта тема для мамы всегда очень болезненна. Сама не знаю, почему все время ее поднимаю.
– Твой отчим… – меня передергивает от этого слова, – все для нас делает.
Не совсем так. Рик сделал для меня только одно: ему настолько ненавистно было само мое существование, что он убедил мою мать отпустить меня в Лайонсвуд, и это было верным решением.
– И он работает, – продолжает она. – Помогает там своим приятелям. Чинит старые мотоциклы. Зарплату получает в конверте.
Я закатываю глаза. Рик ненавидит восьмичасовой рабочий день со стабильным доходом почти так же сильно, как правительство.
– Рада за него, – говорю я, не удержавшись от капли сарказма.
– Так, значит, в школе все нормально? Как твои оценки?
– Угу, хорошо. Выпускной год пролетел незаметно. Жду не дождусь, когда наконец отправлю документы в колледж, – вру я.
– Это замечательно, милая.
Уж лучше соврать.
Мне казалось, что после того, как я уехала в Лайонсвуд, мама только и ждет, что я вернусь, поджав хвост, как неудачница, которой не хватило духу навсегда распрощаться с Мобилем.
– Кстати, про документы в колледж, – начинаю я с опаской, уже зная наперед, что будет дальше. – Скоро нужно будет их подавать. За некоторые… – ну, если честно, то за все, – нужно будет заплатить. Может, ты могла бы как-то…
Ее голос становится резче – как всегда, когда речь заходит о деньгах:
– Сколько?
Я комкаю свой синий плед.
– Примерно… по пятьдесят баксов. Может, по сто, в зависимости от того…
Она выдыхает протяжно и шумно.
– И эта твоя шикарная частная школа не может покрыть вступительные взносы? Поппи, это просто смешно.
– Я знаю, но ведь мне нужно не так много. Чтобы хватило на «Пратт» и еще пару запасных вариантов. Примерно сто пятьдесят должно…
– Сто пятьдесят долларов? – Она тихо фыркает. – Иисусе, Поппи. Я ведь только что сказала тебе, что работаю по двенадцать часов. Мы едва наскребли, чтобы оплатить аренду, а ты сейчас предлагаешь мне где-то достать еще сотню баксов. Я не совсем понимаю, зачем тебе такие деньги, если ты уверена, что поступишь на следующий год в этот престижный художественный колледж.
Грудь сдавливает, как тисками, чувство вины.
– Да, ты права. Прости, мам. – А потом, поскольку все еще нахожусь в отчаянии, я задаю вопрос, о котором, знаю, пожалею: – Ты сказала, что Рик где-то подрабатывает. Не знаю, может, он одолжит мне…
– Я не собираюсь просить Рика, чтобы он заплатил за вступительные взносы моей дочери, – фыркает она, как будто это самая нелепая мысль, которую она когда-либо слышала. – Милая, прости, но тебе придется придумать что-нибудь другое.
А все потому, что Рик для меня – отчим только тогда, когда маме нужно продемонстрировать, что он имеет надо мной власть. А не тогда, когда он мне действительно нужен.
Но я слишком устала, чтобы прямо сейчас открывать этот ящик Пандоры.
– Ага, ладно. Я понимаю. Уверена, что-нибудь придумаю. Просто подумала, дай спрошу. В любом случае… Мне надо делать уроки, так что увидимся позже. На каникулах.
Мы прощаемся, и я тяжело выдыхаю и откидываюсь на плед.
Я вовсе не стремлюсь приезжать на каникулы.
Разговоры с мамой утомляют даже по телефону, а когда мы вместе торчим в трейлере, от них никуда не сбежать. Это как идти по минному полю, зная, что один неверный шаг может привести к неделям жалости к себе и ненависти к Рику.
И пока я размышляю, как пережить эти каникулы дома, краем глаза замечаю какое-то движение.
Кто-то просунул мне под дверь клочок бумаги.
Маленькую комнату общежития я пересекаю в пару шагов, ожидая, что это будет уведомление от старосты женского общежития о том, что я слишком громко точила карандаши или нечто в том же духе, но нахожу вовсе не то.