Все эти пьяные, неуклюжие тела начинают напоминать худший кошмар клаустрофоба, а Адриан так и не появился на горизонте.
Мне необходимо вырваться из этого адского пекла.
Каким-то чудом мне удается пересечь гостиную и ни с кем не столкнуться, но, когда прохожу мимо Авы Чен и еще какой-то девушки из дискуссионного – хотя нет, из шахматного – клуба, спрятавшихся с другой стороны шкафа, до меня доходит, что еще одна часть помещения отгорожена.
Коридор, который перекрыт красными канатами, ведет к нескольким закрытым дверям, и, что удивительно, сюда не забрел ни один гость с вечеринки.
Даже пьяные, эти ребята достаточно благоразумны, чтобы не лезть в спальню Адриана или кабинет, или что еще он там отгородил от толпы пьяных учеников.
Сердце глухо стучит в груди, когда я проползаю под канатами, прежде чем успеваю сообразить, что делаю.
Здесь три двери, две закрыты, но третья, самая дальняя, приоткрыта, и сквозь эту щель проникает свет.
Меня охватывает тревога.
Мне надо уйти.
Мне надо просто развернуться и уйти. Посмотреть, получится ли по пути к выходу прихватить ту бронзовую статуэтку, и подсчитать убытки.
Но я зашла уже так далеко, поэтому направляюсь к третьей двери, толкаю, и… это кабинет.
В этом кабинете никого.
Я закрываю за собой дверь и, кажется, снова могу дышать впервые с тех пор, как оказалась здесь.
Еще проползая под канатами, я удивлялась, почему сюда до сих пор никто не забрел. Эта комната не такая большая, как гостиная, но это рабочее пространство не в пример роскошнее дешевого соснового стола, который стоит в углу в моей комнатке общежития.
Справа от меня даже потрескивает камин, выложенный кирпичной кладкой, – можно подумать, в этом есть необходимость. Я провожу пальцами по великолепной столешнице из красного дерева, на которой идеальный порядок и ни одной тетради с недоделанной домашкой. Даже потираю нижнюю часть стола – ни пылинки.
Эта комната безупречна.
Кресло из натуральной кожи, мягкое и упругое под моей ладонью. Не то что моя задубевшая синтетика, больше похожая на пластик.
Я пытаюсь представить, как Адриан сидит здесь и делает уроки, но мне сложно поверить, что ему нужно прилагать усилия хоть в чем-то, включая школьные задания. Но я знаю, что он должен это делать. Ведь этот парень – номер один в нашей школе и занимает это место с самого первого дня.
В кабинете большое окно с видом на сад кампуса (потому что, конечно, у Адриана Эллиса другого вида и быть не может), но мое внимание привлекает книжная полка на стене.
Пробегаюсь пальцами по бесчисленным томам по анатомии и физиологии, кардиоторакальной хирургии, психологии и даже натыкаюсь на первое издание «Анатомии Грея» в идеальном состоянии.
Похоже, кое-кто интересуется медициной.
Интересно, за сколько можно продать в интернете это первое издание?
Единственная вещь, которая смотрится здесь чужеродно, – это небольшая книжка в кожаном переплете, заткнутая в самый дальний угол полки. Корешок без надписи, и я достаю ее, поскольку уже встала на путь полноценного шпионажа.
Но и на обложке нет никаких надписей.
Я открываю, и дыхание перехватывает.
Это дневник.
Но не Адриана.
На первой странице смазанная надпись шариковой ручкой гласит, что этот дневник принадлежит Микки Мейблу.
Желудок сжимается.
Не стоило бы мне на это смотреть. Этот дневник принадлежал Микки, его следует отдать его родителям, его семье. Но это не так. Он здесь, у Адриана.
Одно это заставляет меня пролистать страницы, прежде чем начнет грызть совесть.
И хоть я и понимаю, что наверняка рыться в вещах мертвого человека – смертный грех, но это явно не может быть хуже добрачного секса, которым прямо сейчас занимаются в гостиной.
Большинство страниц пусты.
Что вполне объяснимо, ведь, судя по датам в начале каждой страницы, дневник Микки начал вести только в этом году.
Не до конца понимая, что ищу, бегло просматриваю те несколько страниц, которые заполнены, но нахожу их на удивление скучными.
Назвать умершего человека скучным – тоже смертный грех?
В основном он писал про домашку, профессоров, свои переживания по поводу поступления в Йель.
От последней части сердце сжимается. Теперь Микки никогда не поступит в Йель.
Один или два раза он упоминает подругу, но никогда не пишет, как ее зовут. Я мысленно делаю себе зарубку вернуться к этой пикантной мелочи, когда будет больше времени.