Во мне начинает бурлить ярость, как пена в банке газировки, которую встряхнули.
Этот мудак торгуется за вещь, которая и так моя.
Я потираю виски.
– А знаешь что? Не пойду я никуда. Пусть скетчбук полежит у тебя неделю. Вернемся к твоей «просьбе» после каникул, когда я не буду так сильно занята.
Я переживу как-нибудь неделю без скетчбука.
Я разворачиваюсь и направляюсь к выходу, но у самой двери слышу за спиной:
– Уверена?
«Ага, еще как уверена», – вертится на кончике языка, а когда оборачиваюсь, все тело деревенеет.
– Что ты делаешь? – ахаю в ужасе.
Адриан стоит у самого бортика, держа мой скетчбук в вытянутой руке прямо над самой глубокой частью бассейна.
– Адриан! – в панике кричу я. – Ты что творишь?
Я бросаюсь к нему, но он поднимает руку и жестом меня останавливает.
– Похоже, твой скетчбук не перенесет осенних каникул, – ухмыляется он.
– Адриан, – умоляю я. – Не надо, не бросай. Он нужен мне для порт… – Окончание слова тонет в моем пораженном всхлипе, когда он убирает три пальца, и скетчбук болтается у него в руке только на указательном и большом.
Сердце застревает в горле.
Он продолжает ухмыляться, нисколько не заботясь о том, что находится в двух пальцах от того, чтобы разрушить мое будущее.
– А знаешь, если уроню, можешь попробовать спасти большую часть своих рисунков… если прыгнешь за ним сразу же.
Я смотрю на табличку на стенке бассейна с указанием глубины: «2,7 метра». У моих метра семидесяти никаких шансов против почти трех метров.
– Я приду, приду, не надо! Не порти скетчбук! Приду…
В его темных глазах появляется игривый блеск.
– Ты так говоришь, будто я тебя заставляю.
Я делаю глубокий вдох.
Я спокойна.
Я в дзене.
Я не собираюсь толкать Адриана – вместе со своими перспективами на будущее – в воду на глубину 2,7 метра.
– Ах да, прости, – говорю язвительно. – Я приду в субботу на соревнования абсолютно добровольно. Никакого принуждения и в помине.
Его улыбка становится шире.
– Неужели и плакат в честь меня нарисуешь?
Я сердито смотрю на него.
– Ты хочешь, чтобы я нарисовала плакат?
Торжествующая улыбочка на его довольной роже – доказательство того, что он наслаждается каждой секундой происходящего.
– Не переживай, ты будешь не единственная болельщица. Обычно на каждых соревнованиях я вижу как минимум три «Плыви к победе, Адриан!».
– А я-то думала, что тебя раздражает такое внимание.
Он пожимает плечами.
– Так и есть, но ради твоего дискомфорта я готов потерпеть.
Я бросаю взгляд на свой скетчбук, все еще опасно болтающийся над водой, и сдаюсь.
Если бы Адриан захотел, чтобы я на лбу себе написала «Фанатка Адриана #1», все равно согласилась бы. Плакат, публичное унижение средней тяжести – все это ерунда. Меньше чем через год я получу аттестат, и мое общение со всеми этими людьми сведется к редким просмотрам их страниц на «Фейсбук».
– Ладно. – Киваю. – Сделаю я тебе этот плакат.
Ни с чем не сравнимое сладостное облегчение разливается по венам, когда Адриан отводит руку от воды и бросает мне скетчбук.
Я вытягиваю руку, делаю неловкий шаг вперед и поскальзываюсь на мокрой плитке пола на самом краю бассейна. На мгновение зависаю, беспомощно хватая руками воздух.
А затем падаю вниз.
Ледяная вода с хлоркой обжигает слизистую, а я камнем иду ко дну, судорожно дергая конечностями.
Сердце заходится в панике.
Выплыть на поверхность.
Дотянуться до бортика.
Тело, которое обычно меня слушается, теперь предательски тяжелеет, движения, которые должны быть похожи на плавание, становятся беспорядочными и бесполезными.
Выплыть на поверхность.
Глотнуть воздуха!
Мне ненадолго удается вынырнуть наверх, и я открываю рот, чтобы вдохнуть как можно больше воздуха, но вместо этого получаю полный рот хлорированной воды.
Я захлебываюсь, и паника овладевает всем телом.
О боже!
Я умру.
Утону.
Кажется, будто я провела в этом ужасающем пограничье целую вечность: легкие горят, глаза печет от хлорки, тело предательски тяжелеет и тянет ко дну, руки и ноги отказываются меня слушаться.
Я точно умру.
Меня выловят, как мусор, из бассейна, а на похоронах все будут пялиться на мою дурацкую фотку из школьного альбома.
Я умру, так ничего и не добившись.
Продолжая трепыхаться, я не чувствую, как чьи-то сильные руки обнимают меня за талию, – по крайней мере, не сразу.