– Какого черта ты тут делаешь?
Резко выпрямляюсь, но уже слишком поздно. С таким же успехом они могли бы застукать меня, подслушивающую со стеклянным стаканом в руке.
– Э-э-э… я просто… – почесываю затылок. Щеки уже такие же красные, как табло, – …шла в туалет.
Все трое сильнее хмурятся, и высокая стройная азиатка скрещивает на груди руки.
– Не ври. Ты пыталась подслушать наш личный разговор.
Я осторожно бросаю взгляд на девушку посередине – на нее.
Она тоже хмуро смотрит на меня, а большие, как у олененка Бэмби, карие глаза блестят от слез. Она явно так сильно расстроена, что, в отличие от своих друзей, не вступает со мной в перепалку.
– Сид правильно сказала. Это личный разговор, – подает голос парень с дредами. Он стоит слева, привалившись плечом к кабинке. – Пойди поищи другой туалет. Уверен, в вашей чертовой пафосной школе их миллион.
Я поднимаю руки в знак капитуляции.
– Ладно. Сдаюсь. Я действительно подслушивала. Это неправильно, но… – Я колеблюсь, как-то совсем не подумала, что буду ей говорить.
Вообще об этом не думала.
Девушка справа – как поняла, ее зовут Сид – делает ко мне шаг, видимо собираясь вышвырнуть из помещения уборной, но я выпаливаю:
– Я видела тебя. Той ночью на поминках. Я тебя видела.
Сид медлит, а та самая девушка в недоумении пялится на меня.
– Ты меня видела?
Я киваю.
– Ага. Мельком. Мы посмотрели друг другу в глаза пару секунд, а потом ты сбежала.
Она округляет глаза, когда до нее доходит.
– Так это была ты?
– Да, я. – Перевожу взгляд на ее друзей. – Еще раз простите за то, что случайно подслушала, но, когда вы выходили, я тебя узнала и… хотела поговорить. – Я судорожно сглатываю. – Про Микки. Если можно, наедине.
Имя Микки падает как камень.
Все трое застывают как вкопанные.
Сид отмирает первая и прищуривается.
– Без понятия, кто ты, черт возьми, такая, но у тебя хватило наглости прийти сюда и выспрашивать Лиз о ее умершем парне?
Я леденею.
Парне?
Микки мельком упоминал в своем дневнике девушку, но я как-то не подумала, что это именно про нее.
Потому что мне стоило бы заканчивать эти игры в детектива.
Потому что я должна спокойно дожить до выпускного и не высовываться.
– Ты права, – киваю я. – Простите, не стоило мне подслушивать. Это очень невежливо. Я, пожалуй, пойду, не буду вам мешать вести ваши личные разговоры. И еще раз… мне правда очень жаль.
Сид фыркает.
– Ага, отличная идея.
Я разворачиваюсь, поджав хвост, но едва касаюсь ручки двери, как тихий голос окликает:
– Подожди!
Оглянувшись, вижу, что Лиз делает шаг вперед.
– Ты знала Микки? – спрашивает она, заламывая пальцы.
– Вроде того. Не скажу, что мы были друзьями, но я его знала. Мы оба были стипендиатами, – признаюсь я.
Лиз выдыхает и кивает.
– Ладно, давай поговорим.
Я удивленно вскидываю брови.
– Лиз, – вмешивается парень. – Ты уверена? Тебе необязательно разговаривать с ней.
Лиз улыбается ему дрожащими губами.
– Уверена, Алекс.
Ее друзья все еще смотрят на меня с недоверием, но Лиз выходит вперед.
– Наедине, говоришь? Тут недалеко есть неплохая кафешка. Любишь хашбрауны?
Где-то на заднем плане щелкает табло, и я начинаю сомневаться.
– Прямо сейчас я должна вернуться на трибуны. Не уверена, что мне стоит покидать кампус.
Лиз кивает.
– По опыту знаю, эти соревнования еще долго не закончатся. Успеем вернуться к финальному заплыву.
Я шумно выдыхаю.
Мне стоило бы прекратить копаться в причинах смерти Микки.
Но если мой план «спокойно дожить до выпускного и не высовываться» провалится, Лиз может дать мне что-нибудь, что смогу использовать против Адриана.
И хоть я мало чему научилась у Рика, главный урок усвоила: лучше иметь при себе нож и не нуждаться в нем, чем нуждаться и не иметь.
– Хашбраун – звучит аппетитно, – улыбаюсь я.
Пожалуй, это лучшие хашбрауны в моей жизни.
За четыре года варианты обезжиренных, низкокалорийных, из цветной капусты и сладкого батата заставили мои вкусовые рецепторы забыть вкус настоящего хашбрауна.
Но эти, залитые расплавленным сыром, поджаренные на жирном беконе, – самые настоящие.
– Похоже, тебе нравится, – замечает Лиз, поливая кленовым сиропом черничные вафли у себя на тарелке.
– Это так вкусно.