Адриан отодвигается, протягивает назад руку и достает именно ту книгу, которая мне нужна.
– «Ранние поселения колонистов», правильно?
– Да, – киваю я.
– Держи, – по-прежнему не глядя на меня, он передает мне учебник.
– Спасибо, – благодарю и забираю.
Вместо ответа – только шелест переворачиваемой страницы – более чем прозрачный намек на то, что разговор окончен.
Не могу объяснить, но мне почему-то кажется, что с Адрианом что-то не так. Он замкнут и как будто… подавлен?
Мне знакомо это состояние. Я узнаю депрессию – видела, как мать неприкаянно бродила по дому, шаркая ногами и тяжко вздыхая так громко, что слышно было на всю квартиру.
Но что касается матери, как правило, ее накрывало депрессией после очередного расставания, и вряд ли у Адриана те же причины. Хотя… все может быть.
Одно то, что он отвергает ухаживания Софи, еще не означает, что у него не может быть девушки, которая его бросила.
Воображение тут же против моей воли рисует картины, как он осыпает знаками внимания какую-нибудь высокую красотку с телом как у «ангела „Викториас Сикрет“» и с мозгами ученого. Наверняка она даже не подозревает, на что способен Адриан.
А может, и в курсе.
Что, если ей такое даже нравится – знать, как он может быть жесток?
Почему-то от этой мысли в груди становится тесно. Это вообще не мое дело. Мне бы спокойно пережить этот последний год, а это значит – держаться подальше от Адриана. Особенно сейчас, когда он явно хочет побыть один.
Но вместо того чтобы развернуться и уйти, я останавливаюсь и спрашиваю:
– У тебя все нормально?
Он бросает на меня быстрый пронзительный взгляд, от которого мне тут же хочется втянуть голову в плечи.
– Поппи, тебе еще что-то нужно взять с этого стеллажа?
А, ну теперь ясно. Вопросов нет.
– Э-э-э… нет. – Я разворачиваюсь, собираясь рвануть в общагу, в свою комнату, и притвориться, что этой встречи никогда не было, как вдруг тишину библиотеки нарушает громкое урчание.
Адриан, может, и не желает разговаривать, но его желудок совсем другого мнения.
– Да ты голоден, – констатирую я факт, слегка сбитая с толку тем, что он способен на проявление чего-то настолько… обыденного.
Настолько человеческого.
В конце концов, Адриан всегда держит под контролем буквально все – я и подумать не могла, что его желудок может проявить неповиновение.
– Какое проницательное наблюдение, – бормочет он, с шумом захлопывая справочник и начиная собирать свои вещи.
– Ты ничего не ел? – Сама не знаю, что заставляет меня продолжать разговор – опасное для моей жизни любопытство или желание потянуть время перед написанием эссе.
И разумеется, я так же, как и он, еще ничего не ела. Если бы не черный кофе, который допила несколько минут назад, мой желудок, наверное, смог бы спеть в унисон с его.
– Схожу в кафетерий, возьму протеиновый батончик, – говорит он, но его желудок снова громко урчит, будто в знак протеста против самой мысли об этих залежалых, картонных на вкус протеиновых батончиках.
Он проходит мимо, а я выдыхаю.
Это не моя проблема. Если Адриан хочет хандрить – его право, если хочет съесть протеиновый батончик, срок годности которого, вероятно, истек еще до его рождения – пусть сам потом разбирается с последствиями отравления.
Но когда его широкоплечая фигура уже почти исчезает на лестнице, мой рот выдает прежде, чем срабатывает мозг:
– Я знаю неплохое местечко, где можно позавтракать, если хочешь. – Он останавливается. – Но платишь ты, – добавляю я.
Он поворачивается.
И выглядит очень заинтересованным.
В этом временном затмении я виню собственную мать.
Именно она за восемнадцать лет моей жизни, как собаку Павлова, приучила меня, что слова «со мной все хорошо, не беспокойся» на самом деле означают «если за десять минут не догадаешься, в чем дело, получишь неделю игнора и угрызений совести».
Наверное, поэтому я здесь, ерзаю на диванчике в одной из виниловых кабинок «Камбуза», с трудом сдерживаясь, чтобы не сунуть Адриану сигарету и пачку салфеток.
Он изучает меню, и в выражении его лица с каждой секундой появляется все больше скепсиса.
– Не помню, чтобы видел раньше меню с картинками, – замечает он. – Они каждое блюдо здесь подают с беконом или только вымачивают в нем?
– Бекон – это очень вкусно. – У меня уже слюни текут при мысли о новой тарелке хашбраунов и еще чего-нибудь, что я смогу заказать на деньги Адриана.
И изо всех сил стараюсь не думать о том, что сидела здесь за соседним столиком несколько дней назад с убитой горем девушкой Микки, а теперь вернулась с его убийцей.