Но только потому, что я его заинтересовала… своей честностью.
– Тебе не нужно меня убивать, – тараторю я.
– Ох, да неужели? – Он не сдерживает язвительности в голосе.
Я мотаю головой, пристально глядя ему в глаза.
– Нет. Не нужно. Конечно, в создавшейся ситуации я для тебя – угроза. Знаю о тебе то, чего не должен знать никто. То, что могу использовать против тебя, как пытался Микки.
– Вот так-то лучше, наконец-то мы друг друга поняли, – лениво замечает он.
– Но… – Я поднимаю палец вверх. Голос дрожит. От отчаяния. – Мы оба знаем, что убить меня – значит столкнуться с лишними хлопотами. Две смерти за один семестр? Ты гарантированно закроешь мне рот, но это доставит тебе кучу проблем и явно не очень приятно для меня. Так что я хочу предложить тебе взаимовыгодную сделку.
– Я слушаю.
Я сглатываю. Никогда не думала, что при таких обстоятельствах расскажу кому-то о том, что сделала.
То, что могло погубить, теперь может спасти мне жизнь.
Я излагаю то, что выглядит как деловое соглашение, а внутри все сжимается от страха:
– Сейчас преимущество на моей стороне. Но что, если я предложу тебе такой же рычаг давления на меня? Взаимное гарантированное уничтожение.
Он выгибает бровь, кажется совершенно не впечатленный.
– Милая, не хочу тебя разочаровывать, но у тебя нет ничего такого, чем можно было бы шантажировать. Твоя детская травма – для скучного сеанса психотерапии. Если станет известно о моей – к утру новость будет во всех СМИ.
– Мои травмы тут ни при чем! Я вообще про другое. Я кое-что сделала… – У меня не поворачивается язык это сказать. Неправильное? Незаконное? Аморальное с точки зрения любой религии мира? – Очень плохое. Кое-что, что ты сможешь использовать, чтобы уничтожить меня.
В его темных глазах вспыхивает интерес.
– И что же это? Какого рода это «очень плохое», которое может погубить девочку из американской глубинки?
– Кое-что незаконное.
Он кивает, готовясь выслушать меня.
– Ты был прав, – шепчу я. – Насчет меня.
Он бросает на меня равнодушный взгляд.
– Я всегда прав. Мне нужно больше конкретики.
– Я… – Я трудом сглатываю. Была не была. – Я не должна здесь находиться. В Лайонсвуде.
– У тебя стипендия Лайонсвуда.
– Да. И я ее не заслуживаю.
Он прищуривается, глядя на меня.
– Ты как-то подделала документы, чтобы получить стипендию?
Я быстро киваю.
– Да. Если можно так выразиться. Я подделала свою успеваемость для того, чтобы получить стипендию.
– Так ты сжульничала, – констатирует он.
– Сжульничала, подделала… какая разница, – пожимаю я плечами. – Неважно, как это назвать. Важно то, что я получила стипендию обманом. И только я знаю, что ее не заслуживаю, больше никто про это не знает. И если ты расскажешь кому-то, расскажешь декану…
– …он заставит тебя вернуть каждый цент, – заканчивает он за меня. И хищная улыбка, растягивающая его губы, нисколько не помогает успокоить мои нервы. – Возможно, выдвинет уголовное обвинение.
– Восемьсот сорок шесть тысяч долларов, не считая проживания и питания. – Я знаю эту цифру наизусть.
Часто ночами, когда тревожность не дает заснуть, мне нравится подсчитывать, сколько жизней потребуется, чтобы вернуть такую огромную сумму.
Жульничество, с помощью которого я попала в Лайонсвуд, – безусловно, худшее, что я сделала в жизни.
И лучшее, что я сделала для себя.
Потому что, если бы не поступила так – если бы поддалась угрызениям совести или занервничала или в тот день что-нибудь пошло не так, – точно знаю, где бы была сейчас. Прозябала бы в Мобиле, у меня не было бы никакого будущего, кроме как работать в ночную смену вместе с матерью в закусочной.
О Пратте тогда можно было бы и не мечтать.
– Теперь ты понимаешь? Такой бомбой ты можешь разрушить мою жизнь до основания, и, если сообщишь кому следует, будет так же, как с твоим дневником: новость появится на первых полосах всех СМИ с заголовками: «Девочка провернула аферу в элитной школе, обманом получив стипендию! Теперь ей грозит тюремный срок!» Нам обоим есть что терять.
В кабинете воцаряется тишина, нарушаемая только звуком моего частого дыхания.
Адриан молчит.
Мои мысли мечутся между паникой и надеждой.
Сердце колотится в унисон с дыханием, когда он отпускает меня, делает шаг назад и… смеется.
Он смеется.
Это не просто смешок, а заливистый хохот, от которого он сгибается пополам и хватается за живот.