Судорожно сглатываю и проверяю остальные цветы. Все они настоящие.
Сдается мне, моя мать – последний на Земле человек, к советам которого по части отношений мне стоило бы прислушиваться. Но по коже все равно бегут мурашки от эйфории. Понятия не имею, как будут строиться наши отношения с Адрианом (или как бы я, возможно, хотела, чтобы они выстраивались), но красоту этих цветов я не стану отрицать.
Пытаюсь освободить на кровати немного места среди букетов, чтобы можно было прилечь, и замираю, заметив коробку, которая притаилась за персиковыми розами.
Откуда она? Явно не моя.
Незнакомый логотип какого-то французского дизайнера. Я осторожно развязываю алую шелковую ленту, а когда снимаю крышку и… – ох…
Ох…
Я вижу, что, даже сложенное в ворохе тонкой бумаги, платье цвета Мерло невероятно великолепно.
Ткань под пальцами – мягкая и нежная, и мне кажется, оно моего размера, хотя ярлыка внутри нет.
Зато есть записка на дне коробки, и, когда до меня доходит, чьим изящным почерком выведены буквы, щеки становятся почти такого же цвета, как ткань платья.
Одно из преимуществ того, что ты принадлежишь мне.
Дай мне знать, если размер подойдет.
Под слоями бумаги обнаруживаю пару замшевых туфель «Маноло» в тон платью.
Пока не передумала, скидываю с себя школьную форму. Приходится помучиться, прежде чем сообразить, как завязать две длинные широкие лямки лифа, но, когда наконец все готово, я понимаю, что платье сидит идеально.
Платье A-силуэта подчеркивает талию, струится по бедрам, широкие лямки облегают грудь и завязываются на шее, открывая глубокое декольте. А спина открытая.
Несколько минут я верчусь перед зеркалом, восхищаясь тем, как переливается на свету шелк, напоминая жидкие рубины.
Это, бесспорно, самая прекрасная вещь, которая когда-либо касалась моего тела, и самая дорогая. В этом сомнений нет. Я даже без ценника это знаю.
Не то что дешевое барахло из секонд-хенда, которое после первой же носки расползается по швам.
Нет, эти швы – стежок к стежку, каждый нанесен так, чтобы подчеркивать все, что нужно.
Я долго еще не могу заставить себя снять его.
– Тебе понравилось платье?
Я чувствую приближение Адриана раньше, чем слышу его голос: пока запихиваю учебники в шкафчик, его рука скользит по моей талии.
От неожиданного прикосновения вздрагиваю, но быстро беру себя в руки и поворачиваюсь к нему лицом; в животе трепещут бабочки.
Привалившись плечом к соседнему шкафчику, Адриан ухмыляется – и, судя по его самодовольной физиономии, ответ ему уже известен.
И руку с моей талии он так и не убирает.
Я вздыхаю. Вот он, подходящий момент. Сказать, что платье мне не нравится. Что он не купит мои чувства. Что я скорее пойду на танцы в каких-нибудь обносках из секонда, чем надену тот шедевр, который оставила в общежитии.
Но слова застревают в горле.
Я просто не могу этого сделать.
Не могу заставить себя опорочить самое прекрасное платье в своей жизни, какие бы намерения ни были у Адриана.
Среда, в которой я росла, должна была сделать меня равнодушной к красивым платьям и дорогим туфлям, но нищета не привила мне иммунитета к чарам роскоши.
Поэтому, когда открываю рот, чтобы сообщить ему, как оно отвратительно, вместо этого слышу собственный голос:
– Платье чудесное.
Что же, придется быть слабовольной, зато роскошно одетой.
В его взгляде на миг появляется огонек триумфа – словно он понял, что я только что капитулировала.
– Очень рад. Я привык шить одежду на заказ, но поскольку были сжатые сроки…
Его ладонь по-прежнему прожигает мне спину через пиджак, и я не совсем уверена, как вести себя с этой версией Адриана. Податься навстречу его руке? Смахнуть ее со своей талии? Впечатать его в дверцу шкафчика и впиться в его губы своими?
Кем бы мы ни были – во что бы это ни переросло, – это неизведанная территория для нас обоих. Даже дружба с ним – странная аномалия, но у дружеских отношений есть хотя бы четкие границы. Неписаные правила, которые следует соблюдать. Темы, которые нельзя обсуждать, места, к которым нельзя прикасаться.
Теперь же я понятия не имею, какие действуют правила.
Все еще ломаю над этим голову, когда звенит звонок. Адриан наклоняется, вполне целомудренно чмокает меня в щеку и бормочет:
– Увидимся позже, сладкая.
Он исчезает за углом, а кожу на этом месте еще долго покалывает.