Гостиная относительно небольшая, разделена пополам двумя узкими винтовыми лестницами: одна ведет в женские комнаты, другая – в мужские.
Когда бросаю взгляд на последнюю, злость возвращается, помноженная на два.
Я задумываюсь, где прямо сейчас может находиться Микки – в своей комнате или с друзьями? Может, он играет. Или спит. Или занимается еще какой-то ерундой, которая могла бы наслать на него блаженное безразличие к тому факту, что он бросил меня сегодня на растерзание волкам.
Чтоб тебя, Микки.
Он может притворяться в кафетерии или в коридорах – подобно остальным моим одноклассникам, – что меня не существует, но это единственный раз, когда он должен прикрывать мне спину. Единственный раз в году, когда мы должны быть вместе.
И я уверена, что к утру декан Робинс получит хитроумные извинения, но я тоже их заслуживаю.
Чем дольше смотрю на ступеньки, тем сильнее разъедает меня злость, и, прежде чем успеваю себя отговорить, я уже поднимаюсь по лестнице, собираясь во что бы то ни стало – глядя ему в глаза – получить объяснения и извинения.
Первый пролет лестницы открывает вид на еще одну общую гостиную, больше первой, обставленную темной мебелью, с развешанными на стенах постерами и футболками спортивных команд.
Здесь тоже камин, в котором потрескивают горящие дрова.
Я слышала множество историй про гостиную в мужском общежитии – кто и что в ней делал. Но я никогда не заходила сюда раньше. Мне никогда не приходилось этого делать.
За все четыре года ни разу ни один парень не приглашал меня подняться по этой лестнице, не провожал тайком в свою комнату – и, чтобы не было больно, я поскорее отбрасываю эту мысль.
Вместо этого осматриваюсь, натыкаясь взглядом на доску объявлений над темно-зеленым диваном, цвет которого на тон светлее, чем гороховый суп, который я сегодня ела на обед.
Это помещение такое же, как в женском крыле. А вот и список всех учеников, живущих в этом блоке.
Я нахожу имя Микки в алфавитном списке: комната пятьсот четыре.
Конечно, ему надо было забраться на самый верхний этаж.
К тому времени, как добираюсь до самой верхней площадки лестницы, ноги горят, и мне хочется приберечь часть раздражения для того, кто решил, что лифт поставит под угрозу историческую целостность здания.
Комната пятьсот четыре находится в самом конце узкого, тускло освещенного коридора с окнами, выходящими во двор.
Заворачиваю за угол и замираю, замечая мужской силуэт возле пожарной лестницы.
Микки?
Прищуриваюсь, пытаясь разглядеть черты лица и вроде как кудрявую шевелюру.
– Микки? – зову я.
Силуэт вздрагивает, но вместо того, чтобы повернуться ко мне, открывает дверь пожарного выхода и спускается вниз по лестнице. Он движется быстро, но на мгновение на его лицо падает свет с лестничной клетки, и я узнаю его.
Адриан Эллис?
Моргаю, и его уже нет, но этот аристократический профиль и точеный подбородок ни с кем не спутаешь, ведь они попадали на первые полосы школьных газет все четыре года.
Наверное, он тоже здесь живет.
Что-то похожее на волнение пробегает по позвоночнику, когда подхожу к двери Микки.
Может, это плохая идея?
Я могла бы просто развернуться, пойти домой и завтра потребовать извинений.
Наверное, это перебор – приходить сюда, но…
Это он бросил меня сегодня на произвол судьбы.
Так что я делаю глубокий вдох.
И стучу в дверь.
С другой стороны не доносится ни звука – ни тихого бормотания телевизора, ни музыки. Он либо спит, либо его вообще нет дома, но на всякий случай я кричу:
– Микки? Микки, ты там?
Ответа нет.
Я вздыхаю.
Вот тебе и «глаза в глаза».
В последний раз громко стучу костяшками по старой древесине, и, к моему удивлению, дверь со скрипом приоткрывается.
Я собираюсь было извиниться за то, что так бесцеремонно вваливаюсь в его комнату, но внутри никого, а большое окно с двойной рамой, возле которого стоит стол, открыто настежь.
Ледяной воздух бьет в лицо, и я осторожно подхожу к окну.
Сомневаюсь, что Микки оставил окно открытым из-за привычки спать при плюс десяти с ветром.
Я хватаюсь за щеколду, но застываю, будто превратившись в камень.
Моргаю пару раз.
И еще – просто чтобы убедиться, что мне не кажется.
Но именно в этот момент кто-то начинает кричать, и я знаю, что не единственная, кто заметил тело Микки, лежащее пятью этажами ниже, с разбитой, как дыня о бетон, головой.
Глава 3