– Нормальная у меня кровать! – рявкаю я. – Итак, ты хочешь продолжить экскурс по моему детству или мы уже можем, наконец, поговорить?
– Ну, я бы не возражал против экскурса. – Адриан выпрямляется, почти касаясь макушкой плит потолка.
– Думаю, тебе на сегодня достаточно. Зачем ты приехал? – кричу я, но из-за картонных стен трейлера это скорее шепот.
Адриан за какие-то миллисекунды сокращает расстояние между нами, хватает меня за талию и утыкается лицом в изгиб шеи.
– Я соскучился. А что, нельзя?
Стыдно признать, но после недели разлуки его прикосновения обжигают сильнее, чем солнце Алабамы.
– Адриан, – выдыхаю я.
Он касается губами моей кожи.
– Обожаю, когда ты вот так произносишь мое имя.
Перед глазами неожиданно вспыхивает образ: тело Адриана сверху, на мне, он прижимает мои запястья к матрасу, пока я выкрикиваю его имя.
О нет, только не это, не сейчас.
Прямо сейчас не надо думать об этом.
Вам нужно поговорить.
И все же я даю себе три секунды, чтобы насладиться удовольствием от его поцелуев на шее, и только потом отталкиваю от себя.
На это уходят остатки силы воли.
– Я знаю, что ты делаешь, – говорю ему, несмотря на то что мой голос явно дрожит сильнее, чем до того, как он начал меня целовать. – И мне это не нравится.
Не убирая рук с моей талии, он спрашивает:
– И что же я, по-твоему, делаю?
– Ты пытаешься меня отвлечь. Но это бесполезно.
«Лжешь», – шепчет тоненький голосок в подсознании.
Я отхожу еще на шаг назад, радуясь, что он не собирается меня удерживать, и вздыхаю.
– Так зачем ты приехал?
Он смотрит на меня, хлопая длинными ресницами.
– Говорю же, соскучился.
Я приподнимаю бровь.
– Ты так сильно соскучился, что даже ни разу не позвонил и не прислал ни одного сообщения?
– Между прочим, ты тоже.
– Потому что мне нужно было отдохнуть от тебя!
– Я дал тебе целую неделю!
– А должен был дать три!
– Но я…
– Хотел меня надуть, – перебиваю я. – Зачем отпускать меня, если можно только сделать вид, а потом появиться как снег на голову и ворваться ко мне в дом?
– Ворваться – сильно сказано, тебе не кажется? – Уголки его рта дергаются, сдерживая улыбку. Сразу видно, насколько серьезно он воспринимает наш разговор.
Я качаю головой.
Так вот как ты собрался со мной играть?
Ладно.
Цепляю на лицо искусственную улыбку.
– А знаешь? Давай не будем об этом спорить.
– Полностью согласен, детка.
– Отлично, – говорю я и продолжаю елейным голоском: – Потому что, если ты не уйдешь отсюда сию минуту, я выйду из этой комнаты, разрыдаюсь и скажу маме, что ты мне изменил. И она сама в ту же секунду тебя вышвырнет.
Наверное, не очень хорошо получать удовольствие, видя, как с его лица сползает ухмылка.
– Ты серьезно?
– Более чем, – киваю я. – И поверь мне – всех подсолнухов мира не хватит, чтобы вернуть ее расположение. Она презирает изменщиков. – За это стоит поблагодарить весь длинный список ее бывших.
Адриан молчит, как будто обдумывая все варианты, и говорит:
– А я тогда просто свалю все на гормоны беременности.
Я каменею.
– Что?
Он склоняет голову набок, в темных глазах загораются озорные искры.
– Как думаешь, расстроится она, узнав, что ее юная дочка беременна?
Я знаю, паника, вспыхнувшая в груди, – именно та реакция, на которую он рассчитывал, но ничего не могу с собой поделать.
– Ты не посмеешь.
– Солнышко, я не хуже тебя умею разыгрывать сцены, – отвечает он. – Вопрос лишь в том, кому из нас Мэй больше поверит.
Хотела бы я сказать, что мне.
Очевидно, что мать должна верить прежде всего дочери, а не харизматичному парню, который ввалился в ее дом всего каких-то двадцать минут назад.
Но не все так просто.
Потому что я слишком хорошо знаю Мэй Энн Дэвис – и с уверенностью могу утверждать, что она абсолютно точно в любое время дня и ночи поверит обаятельному незнакомцу, а не собственной дочери.
Черт побери, за примером далеко ходить не надо. Рик внушил ей мысль, что я наркоманка, и мне пришлось почти полтора часа убеждать ее в обратном.
И осознание этой истины высасывает из меня последнее желание бороться.
– Знаешь, – наконец говорю я. – Когда ты признался в чувствах ко мне, я пошутила, что у нас будут отношения, построенные на секретах и шантаже, и не понимала тогда, но как в воду глядела.
– О, не только на шантаже, – ухмыляется он. – Может, процентов пятьдесят.