— Деклан, я не знаю, что сказать.
Это был отказ, которого я ожидал, и боль от него потрясла меня. Я даже не осознавал, что позволил себе небольшую надежду.
— Здесь вообще не о чем говорить, Пэйдж.
Истина ранила, и боль от нее вернула меня в реальность. Пэйдж Саймон была чёртовым призраком. Всё хорошее в нас умерло в тот день, когда умер наш ребенок.
Комната ожидания была стерильно белой. На столах, стоящих в помещении, лежали журналы с матерями и младенцами на обложках, как гигантский «Идите на хер» для тех, кто находился здесь, чтобы положить конец жизни, а не вынашивать её.
Это было последнее место, где я хотел быть. В моей руке сжата холодная ладонь Пэйдж. Она смотрела вперёд, суровое выражение застыло на её лице. Она не хотела и не могла смотреть на меня.
Я умолял её не делать этого. В тот день, когда она сказала, что беременна, я предложил поехать в суд и пожениться. Беременности было всего лишь семь недель, и я предложил подождать, дать себе время на раздумье, надеясь, что она передумает.
Но она была в шоке. В ужасе от будущего, которое я предлагал. Пэйдж сказала мне, что её родители никогда этого не допустят, и, если мы оставим ребенка, они отправят её далеко. Потерять её… было невозможно для меня.
Я был воспитан так, что тот выбор, что мы сделали, был худшим видом греха, и если мои родители или братья узнают… Я скорее добровольно отправлюсь в Ад.
Но часть меня понимала, что мы слишком молоды, и я хотел бы жениться на Пэйдж, когда она сама этого захочет, а не потому, что мы вынуждены это сделать.
«Она никогда не выйдет за тебя».
Я закрыл глаза. Стресс прошлой недели разрушил весь прогресс в лечении. Уже четыре года, с тех пор как я с Пэйдж, лекарства и терапия действительно работали. Хотя мой врач сказал, что прогресс достигнут благодаря лечению, я знал, что это Пэйдж полностью сдерживала голоса.
— Ты в порядке? — спросила она, и я открыл глаза.
— Нет. — Покачал я головой.
— Я тоже. — Сейчас глаза Пэйдж были лишены того цвета, который я так любил.
— Мы можем уйти. Мы не…
— Пэйдж Саймон, — медсестра в светло-голубой униформе назвала её имя.
Наши руки были соединены, и я собирался последовать за ней, но Пэйдж покачала головой.
— Я скажу им позвать тебя, когда приду в себя.
— Я хочу быть там с тобой.
Её глаза наполнились слезами.
— Пожалуйста, я не могу… Мне нужно сделать это самостоятельно.
Когда она отпустила мою руку, у меня потемнело в глазах. Разлука и пустота, что я чувствовал в своём животе, вызывала у меня боль. Я подумал о том, что и Пэйдж скоро почувствует эту пустоту, если уже не чувствует.
Медсестра посмотрела на нас. Мы задерживали её. Может быть, она хотела пойти на обед, может, она осуждает нас или просто устала от детей, которые принимали слишком серьёзные решения.
— Я люблю тебя, — прошептала она и поцеловала меня в щеку.
Опустошение в желудке росло.
— Я люблю тебя, Пэйдж.
Тогда я не осознавал, что «я тебя люблю» в действительности означало прощание.
Приторно сладкий напиток покрыл моё горло и язык. Я украл немного виски у брата, заперся в своей комнате и пил прямо из бутылки, сидя на полу.
Я снова потерял счёт времени, одурманенный и опьяненный от этого дня и виски. Как долго я был дома? Это было глупо, незрело и безрассудно, но я был лишен возможности мгновенно исчезнуть… Черт, я хотел быть поглощенным болью.
«Рождественский поцелуй» висел на стене рядом с картиной, на которой я нарисовал глаза Пэйдж. Её глаза в день процедуры были особенно лишены цвета, и я хотел запечатлеть их на память.
Я задержал пристальный взгляд на «Рождественском поцелуе» и ждал, когда возмущение подожжёт топливо из алкоголя. Музыка сердито ревела из динамиков компьютера, и именно этот звук был единственным, что глушил голоса.
Они насмехались надо мной, радовались моим недостаткам, и чем больше я осушал бутылку, тем хуже они становились. От отвращения и ненависти к себе, к ней, к каждой чертовой вещи вокруг, я сжал руку вокруг горлышка бутылки. Хотел раскрошить её, разрушить, и когда она не сломалась под моей хваткой, бросил её в стену. Бутылка врезалась в стену над картиной глаз Пэйдж. Жидкость стекала вниз, создавая иллюзию слез, и в моих собственных глазах начало жечь.