Всё внутри меня замирает — и мир трескается.
Я снова там.
Старые обои отслаиваются под моей щекой. Запах краски и страха. Чужое дыхание. Тело, нависающее сзади, массивное, неумолимое.
Резиновая перчатка на запястьях. Сжатая ладонь на лице.
Я не могу закричать.
Я не могу вдохнуть.
Я не могу…
— Эбби? — голос Стейси вырывает меня обратно. Резкий и холодный сначала… но потом что-то меняется. В нём появляется забота, сладковатая, как мёд. — Ты выглядишь неважно. Если ты заболела, тебе нужно идти домой.
Я не могу ответить. Не сразу. Горло сжато, пальцы дрожат, а всё тело протестует — и жаждет.
Как я могу хотеть того, кто вызывает у меня такие воспоминания?
Как я могу дрожать и от страха, и от желания одновременно?
— Пошли, — говорит Дэйн, когда я не отвечаю сразу. — Давай подышим свежим воздухом.
Он касается моего локтя — легко, уверенно — и я просто позволяю ему увезти меня прочь от беспорядка, который устроила с разлитым флэт уайтом. Мои ноги подчиняются, как и вчера вечером. Я не сопротивляюсь. Не потому, что не могу… а потому, что не хочу.
Что-то во мне сломалось. Где-то глубоко, в самой сути — там, где должен был бы быть инстинкт «бей или беги». Он отсутствует. Просто… исчез. Моё тело не бьётся, не убегает. Оно сдаётся.
Не то чтобы Дэйн представлял угрозу. Боже, нет. Он — сам воплощённый контроль. Джентльмен до кончиков пальцев, и этот его спокойный голос, будто убаюкивает мою дрожь. Даже когда он прикасается ко мне, в этом нет ни капли агрессии. И — как бы я ни старалась притворяться — это прикосновение не совсем нежелательное.
Я не должна хотеть этого — не сейчас, когда еле держусь на плаву, из последних сил вцепляясь в хрупкое подобие здравомыслия. Но… когда он рядом, когда его крепкое тело всего в шаге от моего… Я поддаюсь. Слишком легко.
Мы выходим на улицу, в горячее, душное марево Южной Каролины. Влажный воздух обволакивает кожу, липкий и тяжёлый. Лёгкий океанский бриз почти не ощущается — он лишь едва колышет волосы у висков. Пот выступает у меня на лбу мгновенно, хотя я до сих пор не могу согреться. Моё тело потеряло способность регулировать температуру, как будто замёрзло внутри.
Меня, возможно, сейчас вырвет. Мысль об этом — унизительна до тошноты. Рядом с ним… с мужчиной, которого я месяцами только украдкой разглядывала, к которому — не признаться бы — тянулась всей душой… Я не могу позволить себе быть слабой.
Я закрываю глаза и медленно вдыхаю через нос. Аромат Дэйна сразу наполняет меня: терпкий, насыщенный — соль, кедр и что-то пряное, почти пикантное. Его запах заглушает солоноватый аромат гавани и лёгкий мускус лошади, цокающей неподалёку.
Его пальцы соскальзывают с моего локтя… только чтобы мягко провести по руке и лечь мне на плечо.
Я столько раз смотрела на его руки, когда он брал у меня кофе. Длинные, сильные пальцы, широкие ладони — почти неприлично мужские. Они не раз становились частью моих скрытых зарисовок. Тех, что я никому не показывала.
И всё же я не представляла, какими тяжёлыми они могут быть. Какими… тёплыми. Его пальцы едва касаются моего плеча — но это едва будто держит меня, сдерживает, не давая окончательно развалиться на части. Как будто он чувствует, насколько близко я к краю.
Моя маска уже треснула. Весёлая, беззаботная — теперь в осколках. А за ней — боль. Сырая, открытая.
— Дыши, Эбигейл, — говорит он тихо. — Просто дыши.
Я повинуюсь. Вдыхаю глубже. Его запах снова наполняет меня, затмевая всё остальное.
— Почему ты меня так называешь? — спрашиваю я прежде, чем успеваю подумать. Голос слабый, почти шепот.
Он смотрит на меня, нахмурив брови.
— Это ведь твоё имя, не так ли?
Я опускаю взгляд на бейджик, приколотый к моему чёрному фартуку.
— Все зовут меня Эбби.
И он улыбается. По-настоящему. Так, что у меня перехватывает дыхание.
— Полагаю, я всё ещё чуть формальнее, чем здешние. Плохая привычка, оставшаяся с родины.
Я не говорю ему, что меня тоже воспитывали формально. Что моя «местная» семья говорила со мной исключительно на «вы».
Я вообще стараюсь не говорить о них. Не думать. Не вспоминать.
— Ты из Англии, да? — спрашиваю я, цепляясь за разговор как за спасательный круг.
Он кивает.
— Из Йорка. Старого Йорка.
— О, — бестолково выдыхаю я. — Что привело тебя в Южную Каролину?
Его улыбка становится чуть грустнее, мягче.
— Тебе не обязательно поддерживать светскую беседу, Эбигейл. Лучше скажи… как ты себя чувствуешь?
И в этот момент я понимаю: мне нравится, как он произносит моё полное имя. Эбигейл.
Он произносит его, как будто это имя — особенное. Как будто оно значит для него больше, чем просто надпись на бейдже.
Я не хочу, чтобы он называл меня Эбби.
Моё сердце трепещет — не от страха, а… от чего-то другого. Более сладкого. Более опасного.
И, на удивление, я почти улыбаюсь. Настоящая, лёгкая улыбка. Не маска.
Я провожу рукой по фартуку и нащупываю значок с единорогом — мой крошечный талисман, напоминание о радости, о надежде. О том, какой я хочу быть. О той жизни, которую я заново построила здесь, в Чарльстоне. С нуля.
— Лучше, спасибо, — честно отвечаю я.
— Хорошо.
Боже, эта улыбка. Он всегда был слишком болезненно идеальным, чтобы смотреть на него прямо, но теперь, когда я попала во всю силу этой дерзкой ухмылки, я не могу оторвать взгляд.
— Ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы пойти со мной на ужин сегодня вечером?
— Что? — вырывается у меня.
Его рука всё ещё лежит на моём плече — тёплая, надёжная, обволакивающая. Она заземляет меня куда лучше любых техник дыхания, которые я так усердно практиковала в терапии. Меня больше не мутит, но голова по-прежнему гудит от неожиданности. Мой мозг никак не может переварить простую истину: он зовёт меня на свидание.
Дэйн. Безупречный, сдержанный, почти нереальный. Я столько месяцев пряталась в безопасности своих фантазий, потому что он казался недосягаемым. Слишком красив. Слишком вежлив. Слишком… не мой. Я сделала его лицом своего тайного злодея — того, кто приходит ко мне по ночам, когда я одна в постели, и позволяла себе хотеть, зная, что в жизни он никогда не посмотрит в мою сторону.
А теперь — это. Его приглашение звучит, как удар молнии в грудную клетку.
И это ведь неправильно, правда? Он клиент. А я — просто девушка за стойкой.
— Ты меня слышала, — настаивает он, в голосе — озорное тепло, будто он прекрасно знает, какое замешательство вызвал. — Поужинай со мной.