– Но я хочу прикоснуться к тебе, – хриплю я, захлёбываясь в желании. – Хочу тебя видеть.
Он прикусывает мою нижнюю губу, и я едва сдерживаю стон.
– Награды нужно заслужить. Сейчас твоё время — страдать для меня.
Он отступает, и я чувствую, как прохлада обдувает мою разгорячённую кожу. Мне хочется обхватить себя руками, спрятать грудь, но он опережает мои мысли.
– Сними лифчик, – приказывает он. – Я хочу видеть, что принадлежит мне.
Его слова — как хлыст по оголённой коже. Моё тело пульсирует от желания, трусики насквозь мокрые, клитор стонет от каждой секунды без прикосновения. Я дрожу, но подчиняюсь. После пары неуклюжих попыток лифчик падает с моих плеч, а бретельки лениво скользят вниз по рукам. Каждое прикосновение ткани будто разрывает меня на куски изнутри.
Он отступает ещё на шаг. Я тянусь к нему — инстинктивно, жадно. Как будто между нами натянута невидимая нить, не позволяющая мне стоять спокойно.
– Стой, – его голос убаюкивает и сдерживает одновременно. – Я любуюсь своей милой питомицей.
Я замерла. Руки дрожат, дыхание сбивается, но я подчиняюсь. Он смотрит на меня, а я стою — обнажённая, раскрытая, готовая. И в этой уязвимости я чувствую себя в безопасности. Он мой палач. Мой хранитель. Мой грех.
Он начинает медленно обходить меня. Я чувствую его взгляд на каждой частичке кожи. Моё сердце колотится так сильно, что, кажется, его слышно во всей комнате. Я почти не дышу. Я знаю, что должна стоять смирно, быть хорошей, быть его.
Я не боюсь боли. Я жажду её. Я жажду его.
Он обещал заставить меня страдать. И я сгораю от нетерпения, ожидая, когда он исполнит это обещание.
Где бы он ни был, я чувствую, как его тепло отступает. Мои зубы вонзаются в губу, ногти царапают ладони. Он ещё не прикоснулся ко мне снова. Но я уже горю.
Как раз в тот момент, когда беспокойство начинает захлёстывать меня с головой, его рука неожиданно касается моей поясницы.
Я вздрагиваю, но он сразу же успокаивает меня — мягко, почти ласково. Его твёрдое тело оказывается за моей спиной, его сильные руки обхватывают мою талию, и я чувствую, как моё дыхание сбивается.
– Дай мне свои запястья, – произносит он тихо, но повелительно.
Я поднимаю руки, словно в подношении, затаив дыхание. Он ловко обвязывает мои запястья пеньковой верёвкой. Его движения уверенные, отточенные — в них нет ни колебания, ни сомнений. Через несколько секунд я уже скована. Верёвка натягивается, как поводок, и он тянет за неё, заставляя моё тело послушно развернуться.
Я вращаюсь в его руках, и когда поднимаю взгляд, замираю, пойманная его изумрудным, сверкающим взглядом. Он выше меня почти на фут, и я чувствую себя ещё меньшей под его взглядом — крохотной, как птичка, пойманная в сильной, не отпускающей руке.
Он не отводит взгляда, пока тянет верёвку вверх, вытягивая мои связанные руки над головой. Я ощущаю, как мои мышцы напрягаются, когда он перекидывает верёвку через балку балдахина. Одним точным движением он тянет верёвку, и я вынуждена встать почти на цыпочки, вытянувшись перед ним.
Он усмехается — низко, глухо, с оттенком тёмного удовольствия — и этот звук проносится по моей коже, оставляя мурашки. Он делает последний узел и отходит на шаг, оставляя меня подвешенной, обнажённой, за исключением чёрных хлопковых стрингов.
Я чувствую, как он смотрит на меня. Нет, не просто смотрит — изучает. Как будто я больше не человек, а красивая вещь. Как будто я — его личное произведение искусства. Его собственность. И он любуется мной, как чем-то, что принадлежит ему полностью, без остатка.
И я таю под этим взглядом.
Чувство того, что меня превращают в вещь, должно бы казаться постыдным. Возможно, даже оскорбительным. Но я расплавлена для него. Вся, до последней клетки, я горю жаждой — его жестокое внимание становится моей потребностью.
Пока он смотрит на меня — я существую. Я что-то значу. Без его властного, алчного взгляда я — ничто. Просто тень, жалкая имитация женщины.
Но в его глазах… я шедевр. Самая драгоценная собственность.
— Изысканно, — хвалит он, и у меня вырывается вздох, наполненный блаженством.
Я была так заворожена им, что не сразу поняла, что он оставил на кровати. Пока связывал меня, он подготовил всё. Он наклоняется, поднимает трость, и мой живот тут же сжимается.
Он прижимает прохладный, гладкий прут к моему животу, заставляя меня прижаться спиной к его телу. Его эрекция давит на мою задницу — огромная, неприлично настойчивая.
Я извиваюсь, не в силах остановиться — всё внутри меня трепещет от смеси страха и желания.
— Тебе уже страшно, Эбигейл? — его голос едва слышный, но в нём столько темного удовольствия. Его губы почти касаются моего уха, и от этого звука мои колени подкашиваются.
— Да, — признаюсь я. Шепотом. Дрожащим, голым признанием. Я слишком уязвима, чтобы солгать.
— Хорошо. Домашние питомцы должны бояться возмездия своего хозяина. А ты его более чем заслужила.
Его рука скользит по внутренней стороне моего бедра. Его пальцы — уверенные, знающие — находят шелковистую влажность между моих ног.
— Тебе нравится бояться. Тебе нравится быть под моей властью, моя милая игрушка.
— Да... — Я не знаю, как он это делает, но одно его прикосновение заставляет меня рассыпаться. Моё признание рвётся из груди, как стоны, которым не суждено быть сдержанными. Оно — из тьмы, где больше нет стыда.
Он зарывается носом в мои волосы и вдыхает глубоко, как будто вдыхает аромат моего распутства.
— Сейчас я сделаю тебе больно. Ты доверяешь мне?
— Да, — снова шепчу. И это уже не просто согласие — это клятва. Я склоняю голову набок, открывая ему шею.
— Я хочу, чтобы ты это сделал.
Его зубы скользят по артерии, а голос становится приказывающим:
— Умоляй.
— Пожалуйста... сделай мне больно. — Моя мольба срывается с губ в виде всхлипа. Я чувствую, как между бёдер стекает влага, а мой клитор пульсирует с болезненной остротой.
Он целует меня в лоб — с нежностью, от которой защемило в груди — и отступает. Прохладный воздух накрывает моё обнажённое тело, и я вздрагиваю. Мои руки подняты высоко, как шоры, и я не могу видеть его — только чувствовать. Всё тело натянуто, как струна. Я замираю, затаив дыхание, — дрожу от предвкушения.
Первый удар тростью вырывает из моей груди крик, но… он не причиняет боли. Просто сильное, щелкающее давление, заставляющее мою плоть гореть.
Второй удар. Сильнее. Глубже. Тепло разливается по коже, проникая в мышцы, в кости. Он бьёт точно, методично, как художник — мазок за мазком, превращая моё тело в своё полотно.
Я растворяюсь в этих ощущениях. Горю изнутри. Я — не Эбигейл. Я — пульс, жар, трепет.