Она хнычет, её бёдра начинают двигаться, трётся о меня, послушная, покорная, на грани.
– Вот так… моя хорошая девочка. Мой идеальный питомец.
Наконец, я медленно вхожу в её рот. Глубже. Её губы обхватывают мою плоть, и я сдерживаю стон, зарываясь пальцами в её волосы.
– Тебе приятно, Эбигейл? – выдыхаю я. – Больно?
Её стоны сдавлены, едва различимы, вибрируют вокруг моего члена. Я чувствую каждую эмоцию, каждую дрожь.
Я усмехаюсь.
– Верно… – хвалю. – Питомцы не разговаривают. Они только стонут и скулят, когда сосут член своего Хозяина.
Её глаза закатываются, и я резко тяну за волосы, заставляя снова взглянуть на меня.
– Смотри на меня.
Она поднимает взгляд – и в её глазах не просто покорность. Там обожание. Одержимость.
Я знаю, что она чувствует – она вся моя.
Я позволяю себе быть настоящим. Без масок. Без защиты. Позволяю ей видеть во мне зверя, которому она добровольно сдалась.
Мой член скользит глубже в её горло. Её тело дергается. Она давится, но не отстраняется. И я не могу больше сдерживаться – я кончаю ей прямо на язык, при этом чуть отступая, чтобы она могла дышать.
Моё тело трясёт от оргазма, я хватаюсь за край кровати, рыча, пока волна удовольствия полностью не накрывает меня. Она всё глотает. Жадно, до последней капли.
Когда она начинает яростно облизывать мой член, одновременно резко трётся о мою ногу, её голос срывается в крик – она кончает снова, прямо подо мной, и это зрелище навсегда впечатается в мою память.
Я отстраняюсь, наклоняюсь, подхватываю её на руки. Она безвольно лежит в моих ладонях, как трепещущий трофей – моя. Только моя. Без остатка.
Я укладываю её на кровать, прижимаю к себе. Я всё ещё почти одет, а она – вся обнажённая, растрёпанная, мокрая от удовольствия и вся в моих следах. Но мне плевать. Мне просто нужно чувствовать её рядом.
Потому что это больше, чем секс. Это моё. Она – моя.
И я никогда не отпущу её.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, убирая ее волосы с ее мокрого от пота лба.
Она такая неподвижная и тихая.
Я едва дышу, пока она не произносит: — Замечательно.
Все мое тело расслабляется, и я восхищаюсь этим моментом неведомой близости. Всего несколько часов назад я боялся, что она не подпишет NDA. Теперь Эбигейл голая в моей постели, и она выглядит такой же умиротворенной, как одна из спящих принцесс в ее любимых анимационных мюзиклах.
Последняя неделя без нее была крайне неприятной. Я заставлял ее жить без меня и размышлять о том, как она разочаровала меня, симулируя оргазм.
Но я тоже мучил себя.
Никогда больше.
Отныне Эбигейл будет спать в моей постели каждую ночь. Я не потерплю другого положения.
Я ее Хозяин, и она узнает, что значит быть моей.
23
Дэйн
Лицо Эбигейл поднято к солнцу — словно она только что распустившийся цветок, впитывающий тепло его лучей. В этом свете ее кожа кажется почти прозрачной, а крошечная тёмная веснушка на щеке — как метка, которую я хочу поцеловать и прикусить. Щёки розовеют от жары, но я знаю — не от ожогов. Я сам втер в неё солнцезащитный крем, проследил, чтобы каждая капля легла идеально. Каждый дюйм её тела прошёл под моими ладонями этим утром. И воспоминание об этом всё ещё горит в моих пальцах.
Я делаю глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Мы на общественном пляже, и последнее, чего я хочу — это стоять здесь с эрекцией в шортах. Хотя, чёрт подери, она делает это почти невозможным.
На ней простое голубое бикини и бледно-розовый саронг, едва прикрывающий её бёдра. Недорогой, скромный наряд — но выглядит она в нём как фантазия, воплотившаяся наяву. Бикини подчёркивает оттенок её глаз, такой глубокий и чистый, что в нём можно утонуть.
У неё хороший вкус, даже если бюджет ограничен. Но это временно. Очень скоро она будет носить только то, что я выберу для неё. Я буду наряжать её, как хочу, раздевать — когда захочу. Она, конечно, попытается сопротивляться. Поиграет в упрямство. Но я уже знаю, как сломать её сопротивление.
Она подписала контракт. Теперь она моя. Мой питомец.
И нет, я не хочу её переделывать. Я жажду её такой, какая она есть — упрямой, нежной, настоящей. Но она подчинится. Станет моей полностью.
– О чём думаешь? — её голос возвращает меня в момент. Она смотрит на меня с той же открытостью, что и всегда, но сегодня на губах играет лёгкая, почти застенчивая улыбка.
Она не боится тьмы, что во мне. Вчера вечером я показал ей всё — своё звериное нутро, голод, от которого самому становится страшно. И она не убежала. Нет. Она кончила так сильно, что потом вырубилась на двенадцать часов. Это всё, что мне нужно было знать.
– Думаю о том, как мне повезло, что ты моя. Мой милый питомец, — я не прячу ухмылку. Волчью, голодную, искреннюю.
Моя маска цивилизованного мужчины, которую я носил всю жизнь, кажется невероятно тяжёлой теперь, когда я могу её снять. С ней — я свободен.
Она краснеет и тут же озирается, будто кто-то мог нас подслушать. Такая милая. Такая послушная даже в самых мелких вещах.
Я смеюсь, легко, искренне. Такой смех редкость для меня. Звук, не предназначенный для чужих ушей.
– Никто не услышал, — успокаиваю я её. – Все слишком заняты собой. Мы тут одни, даже среди толпы.
Волны гремят у берега, чайки вопят над головой, а десятки голосов вокруг сливаются в ровный фон. Идеальное прикрытие.
– И ты была права, – добавляю, лениво. – «Пит» – действительно ласковое слово в Йоркшире.
Я вижу, как уголки её губ опускаются, а на лбу появляется складочка. Разочарование. Она хочет, чтобы это было не просто прозвище. Хочет, чтобы это было чем-то большим. Настоящим. Моим.
Я снова усмехаюсь и наклоняюсь ближе:
– Но мы оба знаем, что это значит на самом деле: ты моя.
В её глазах вспыхивает огонь, дыхание перехватывает, зрачки расширяются. А потом она фыркает и шлёпает меня по груди.
– Не шути так, – ворчит она, но в голосе слышен шёлк желания.
Её возбуждает моё собственничество. Прекрасно.
Я ловлю её за запястье и прижимаю её ладонь к своей груди. Пусть почувствует, как сердце бьётся — ради неё. Ровно, сильно, жадно.
– Тебе нравится, когда я с тобой играю, – говорю я, глядя ей прямо в глаза.
Она улыбается и тряхает волосами. Не уходит. Не прячется.
– От меня тебе не спрятаться, – продолжаю, опуская голос. – Мы договорились: честность. Или ты уже забыла и хочешь наказания?
Румянец на её щеках становится глубже. Саронг на ней — не для защиты от солнца. Он скрывает следы от моей трости. Утром я поймал её за тем, как она рассматривала их в зеркале. Гордость. Возбуждение. Принадлежность.