Но с ней я говорю чушь, выгляжу как идиот. И чувствую себя идиотом.
Я просто хотел, чтобы она знала: никто до неё не был важен. Связи были мимолётны, мне нужно было лишь удовлетворение. Секс с доминированием был моим способом сдержать чудовище внутри. Женщины приходили и уходили. Никто не видел, кем я был на самом деле. Никто не касался моей души.
Никто, кроме неё.
— Я никогда не хотел быть ни с кем до встречи с тобой, — говорю, глядя прямо в её глаза. — Это всё, что тебе нужно знать. Ты заставляешь меня чувствовать то, что я не знал, что способен чувствовать.
Её лицо смягчается, она моргает, словно выныривая из-под воды.
— Извини, я неуверенна в себе, — шепчет она, и я чуть не охреневаю от этих слов.
Её извинение разбивает меня.
Она из света, из доверия, из мягкости.
Я из мрака, из крови, из власти.
И всё же она рядом.
Далекий грохот грома разрывает это хрупкое мгновение. Я моргаю, отрывая взгляд от её пронзающих глаз. На горизонте собираются грозовые тучи. Шторм надвигается.
— Нам пора, — говорю, уже готовый подняться, но она вытаскивает телефон из сумки.
— Ещё пару минут, — просит она, делая снимок тёмного неба. — Это моя любимая погода.
— А, да. Я заметил по твоим картинам.
Она переводит взгляд на меня, брови слегка приподняты.
— На рынке в тот день?
Чёрт.
Она думает, что я видел её работы только в тот раз, когда спас её от мелкого вора.
Она не знает, что я каждый день смотрю на её картины.
Не знает, что я нашёл её потайные работы. Те, что она прячет. Те, в которых пульсирует её истинное, подавленное желание.
Я сохраняю спокойное выражение лица и просто киваю.
— Ты всегда пишешь пейзажи? — спрашиваю мягко, подталкивая её. Я хочу, чтобы она призналась. Чтобы сама произнесла это.
Её взгляд уходит прочь, на бушующее небо.
— Это то, что всегда откликалось во мне. И туристы их любят.
Она не лжёт. Но и не говорит всей правды.
Она избегает.
— Что тебе в них нравится? — не отступаю я.
Она вздыхает.
— Это всегда будет домом, — отвечает она, не отрывая взгляда от тёмных волн. — У меня сложные отношения с семьёй. Иногда я злюсь, что не могу просто всё оставить, как ты.
Она поворачивается ко мне, глаза снова пронзают. — Ты смог уехать в другую страну. А я — всего лишь из одного города в другой.
— Почему не уехать дальше? — тихо спрашиваю, впитывая каждую эмоцию в её голосе.
— Я не могу себе этого позволить, — признаётся она, а потом слабо улыбается. — Но это не только в деньгах. Я думаю, я не способна. Это дом, — повторяет она, и в этом слове звучит какая-то сломанная покорность. Словно она сама себе не верит.
Она застряла. Внутри себя, в этом городе, в воспоминаниях.
— Вот почему тебе нравятся штормы, — произношу я, наблюдая, как ветер треплет её волосы.
Потому что буря снаружи — единственный способ успокоить бурю внутри.
Её картины прекрасны, но самые сильные пейзажи… они не просто о местах. Они кричат о боли, тоске и доме, в который она как будто и хочет вернуться, и одновременно мечтает вырваться.
— Да, — тихо признаётся она. — Как ты это сделала? Я имею в виду, ушла из дома.
Что-то болезненно сжимается внутри. Глухой, тягучий спазм, от которого перехватывает дыхание. Я вдыхаю глубже, выравниваясь, пряча боль под поверхностью.
— Йоркшир красив, — говорю я. — Но я не сентиментальный человек.
Она смотрит на меня, и её взгляд такой прямой, такой открытый, что почти разрывает изнутри. Она не боится быть уязвимой — и требует того же от меня.
— Я не хотел своего титула, — признаюсь, срывая покровы. — Единственный способ освободиться — было уйти и никогда не возвращаться.
— Почему? — спрашивает она, и я слышу в её голосе ту же жажду знать меня, которую сам чувствую к ней.
Я ненавижу, как легко она заставляет меня говорить правду.
— Мой отец — отвратительный человек. — Слова выходят, будто из чужого рта. — Он использует своё имя и деньги, чтобы прятать свои грехи. Он слаб. Эгоистичен. И я не собирался идти по его стопам. Я не хотел быть его продолжением.
Перед глазами на миг вспыхивает воспоминание — кровь, вдавленный в руль лоб, неумолчный сигнал машины. Я выталкиваю его прочь, не давая этому прошлому завладеть мной. Не сейчас. Не с ней.
— А твоя мама? — мягко спрашивает Эбигейл, будто пытается вернуть меня.
Я криво усмехаюсь.
— Она живёт ради фасада. Закроет глаза на всё, лишь бы сохранить видимость идеальной семьи. Если он — трус, то она — расчетливый союзник.
Мои пальцы сжимаются в кулак, но её ладонь ложится поверх моей, мягко и крепко одновременно.
— У меня тоже сложные отношения с родителями, — говорит она, и её голос — якорь.
Но прежде чем я успеваю копнуть глубже, небо разрывается — первые тяжёлые капли дождя падают на нас. Мы одни на пляже, остальные уже давно ушли. Шторм накрывает нас, взрываясь волнами, ревом, ветром.
Но дождь — тёплый. Почти очищающий.
Эбигейл закрывает глаза и поднимает лицо к небу. Она — как часть этого шторма. Как будто стихия прорастает в ней. Не солнце, а дождь — её суть. Вода стекает по её щекам, как слёзы, но это не боль. Это свобода. Принятие.
И я не могу больше сдерживаться.
Я хватаю её за затылок, прижимаю к себе и жадно врываюсь в её губы. Порывисто. Безумно. С ненасытной жаждой. Я хочу её. Всю. Я хочу потеряться в её боли, в её восторге, в её душе. Раствориться в ней, как она — в этой буре.
Она отвечает мне так же отчаянно. Наши губы слипаются под дождём, дыхание тяжелеет, а внутри всё горит. Я пылаю. Изнутри. От неё. От того, кем она становится рядом со мной.
Молния вспыхивает прямо за нашими спинами, гром взрывает небо. Всё слишком близко.
Я с трудом отрываюсь от её губ, сдерживая порыв оставить следы на её коже прямо здесь, на мокром песке.
Я поднимаю её, ставлю на ноги. Мы хватаем мокрые полотенца, бегим, смеясь, словно дети, сквозь разлетающиеся капли дождя. Она откидывает волосы, её смех — свет, который прорезает мою тьму. И я хочу взять её прямо сейчас, в этих чёртовых дюнах, под ревущим небом, потому что я едва сдерживаюсь.
Но вместо этого я просто крепче сжимаю её руку.
И смеюсь вместе с ней.
Грубее. Тише. Темнее.
Она моя.
Вся. Без остатка.
24
Эбби
Прохладный воздух кондиционера в доме Дэйна с лёгкостью борется с влажной летней жарой, но я до костей промокла под проливным дождём. Теперь дрожу — уже не только от холода. Он подхватывает меня в объятия и ведёт вверх по лестнице.
— Давай согреем тебя, малыш, — его голос тёплый, глубокий.