GentAnon:
Для тебя? Всегда. Какие грязные мысли у тебя на уме, голубка?
Я тихо выдыхаю. Он здесь. Он рядом. Мой темный уголок безопасности. Мы переписываемся уже два месяца. Он нашёл меня на EroticLit — написал мне, как восхищён моими текстами, как в них чувствует родную муть. Со временем наши разговоры стали интимными, искренними. Грязными. Страшно грязными.
Сейчас это моя единственная отдушина.
Я печатаю, и дрожь в пальцах уходит:
CagedBird:
К чёрту твои последствия.
Пауза.
GentAnon:
Такой грязный рот у такой милой девочки. Мне стоит засунуть свой член тебе в горло, чтобы научить послушанию.
У меня перехватывает дыхание. Мой клитор пульсирует, и по позвоночнику бегут искры. Эти слова обжигают — и притягивают. Я вижу, как он хватает меня за волосы, тянет голову назад и заставляет меня открыться. Слёзы на глазах, удары сердца — всё стирается в этом сумасшедшем, извращённом возбуждении.
CagedBird:
Я закричу. Кто-нибудь услышит.
Он отвечает быстро, словно ждал:
GentAnon:
Мы оба знаем, что ты не закричишь. Никто не спасёт тебя от меня. Один намёк на мой нож — и ты будешь тихой. А потом слишком занятой, чтобы кричать — глотающей мою сперму, как послушная маленькая шлюшка.
Моя рука скользит вниз, под одеяло, в предательскую влажность между ног.
Я тону.
В этой тьме, в его голосе, в своей вине. Но впервые за ночь — я дышу.
На один ужасный миг я снова чувствую, как холодное лезвие касается моей шеи. Призрачный порез — как по-настоящему. Мои руки будто парализованы, будто он всё ещё держит меня — перчатки врезаются в запястья, оставляя невидимые следы.
Стон поднимается в горло, но застревает там, как крик, которому не разрешили родиться.
Что я делаю?
Я… я кончила, когда он насиловал меня прошлой ночью.
И теперь я снова пытаюсь это почувствовать — ту же резкую смесь страха и возбуждения — с GentAnon, моим анонимным грязным собеседником.
Это не отвлечение. Не очищение.
Это зависимость. Болезненная, разъедающая навязчивая потребность.
Я сама превратилась в приманку для хищников. Они чувствуют это. Чувствуют, что какая-то часть меня этого хочет.
Я заслужила, что он сделал со мной. Я заслужила это… потому что пишу те грязные, извращённые вещи GentAnon'у. Потому что я не кричала. Потому что я стонала.
Вот почему я не пойду в полицию.
Я не смогу сидеть там, глядя в глаза офицеру, и говорить об этом вслух.
Я не вынесу взглядов семьи, если история просочится в новости. Мне становится плохо от одной мысли. Меня просто вывернет.
Я сглатываю, чтобы подавить жжение, подступающее к горлу, и резко захлопываю ноутбук.
Через секунду телефон пискнул — новое сообщение от него.
GentAnon.
Он что-то написал. Возможно, ещё одно принижающее, возбуждающее, пугающее послание.
Я не открываю его. Не могу.
Даже перед ним — перед тем, кто знает мою тьму — мне стыдно.
Слишком стыдно.
Я резко поднимаюсь, почти спотыкаясь, и бреду к мольберту, зацепившись ногой за угол ковра. Вся я — как напуганная пьяная тень. Свет ламп теплый, но слабый. Он не разгоняет мрак внутри меня. Но, возможно, я смогу его нарисовать.
Я хватаю кисть. Чистый холст. Новый страх. Новая боль.
Моя рука дрожит, но я не останавливаюсь. Я выливаю всё, что чувствую, в эти мазки — яростно, будто царапаю саму душу.
Краска ложится быстро, грубо, резко.
И вот уже вырисовывается череп — белоснежный, мёртвый. Пустые глазницы.
Но в них — сверкающие зелёные глаза.
Живые. Ужасающе живые.
Мои глаза.
5
Дэйн
— Ты вытащишь меня, если меня поймают? — мелкий воришка трет пот со лба, слишком юного, чтобы носить на нём морщины. Ему, наверное, нет и двадцати, но он уже выбрал, по какой дорожке катиться вниз. Я застал его за продажей наркоты каким-то подросткам. Отличный материал для того, чтобы использовать.
Если бы у меня была совесть, она бы и глазом не моргнула. Манипулировать этим куском мусора — не более чем инструмент в моём арсенале.
— Тебя не поймают, — говорю я. Не как ободрение — как угроза. Я уже дал ему понять, что будет, если он откроет рот копам.
— Я уже заплатил тебе вперёд. Этого с головой хватит на залог. Остальное — после того, как сделаешь, как сказано.
Он облизывает губы. Потрескавшиеся, сухие. Нервы или алчность? Не важно. Он всего лишь пешка.
— Запомни, — добавляю я хладнокровно. — Ты меня не знаешь. Моего лица ты никогда не видел.
Я играю ножом, лениво перебрасывая его в руке, прежде чем с ловкостью поймать рукоять. Он дёргается и торопливо кивает.
— Помню, — пищит он, горло перехвачено. — Мне просто нужны мои деньги.
Я щёлкаю лезвием, убирая нож в карман, и вытаскиваю бумажник. Итальянская кожа, пачка стодолларовых купюр внутри. Я знаю, как они пахнут, знаю, как они блестят в глазах таких, как он.
— Это будет твоим. Когда всё закончишь.
Его глаза — карие и круглые, как у пса, что знает, кто тут альфа. Он почти слюной захлёбывается от одного вида денег.
— В полдень. Рынок. Жди моего сигнала.
— Понял, босс.
Меня передёргивает от его подобострастия. Да, я вызываю уважение. Но я не нуждаюсь в лизоблюдах. Я видел их достаточно, чтобы стошнило.
Я поворачиваюсь и выхожу из переулка между двумя облезлыми кирпичными коробками на Купер-стрит. Мне не терпится добраться до Эбигейл, но я не бегу. Я двигаюсь размеренно. Контролирую дыхание. Контролирую пульс. Контролирую себя — как всегда.
Но внутри меня уже кипит нетерпение.
Скоро она будет моей.
Я накажу её за вчерашний вечер. За то, что вышла из сети и проигнорировала мои сообщения. Она никогда не боялась моих извращённых фантазий, когда я писал ей как GentAnon. Она жила ими. Цвела. Стонала от них.
Но вчера... она исчезла.
Она отказалась от встречи, когда я пригласил её в кафе. А вечером — проигнорировала мои сообщения. Месяцы общения, грязных признаний, доверия. И теперь — молчание?
Ночь прошла в ярости. Я не спал. Не мог. Только злился.
Но это ничего.
Теперь я всё исправлю.
Пора расширить свои планы.
Эбигейл будет моей — полностью.
И она узнает, что значит принадлежать мне.
6
Эбби
Франклин широко мне улыбается с другого конца шумного рыночного прохода. Я заставляю себя ответить — уголки губ едва поднимаются, будто подчиняются долгой тренировке. Научиться изображать беззаботность — навык, который я освоила ещё в детстве, чтобы сохранять равновесие, когда внутри всё рушится.