С мужчиной, которого едва знаю.
И мне это не кажется ошибкой.
7
Дэйн
— Где остальное? — вор тянет ко мне свою грязную руку, вымогая вторую половину денег, которые я все еще держу при себе.
Он не замечает, как скользит по лезвию ножа.
— Ты причинил ей боль, — говорю я мягко, почти дружелюбно. Голос звучит спокойно, почти лениво. Но внутри меня всё клокочет. Он не считывает угрозу в моих словах. Глупец.
Он вытирает потный лоб, размазывая грязь по лицу, и снова тянет руку, не понимая, насколько он близок к тому, чтобы больше никогда не поднять её. Отвращение проскальзывает в моей усмешке — и я даже не пытаюсь это скрыть.
Он должен был украсть её кошелёк. Всё. Просто и чисто. Она — девушка, которую нужно «спасти». А я — тот, кто появляется в нужный момент и подбирает её, когда весь мир рушится. Она бы посмотрела на меня иначе. Позволила бы мне войти в её жизнь, открыть для меня дверь — даже если из благодарности.
Но она всё испортила. Упрямо отказалась. Сжала губы, посмотрела на меня так, будто я — угроза. Она не позволила мне даже купить её картины.
Что-то тёмное зашевелилось внутри. Вены будто налились кипятком. Мышцы напряглись от нарастающей ярости.
— Она пыталась заблокировать мне выход, — бурчит вор, глаза бегают по мне, как у крысы в ловушке. Он ищет кошелек, будто надеется, что я забуду, где он. — Ты же знаешь, я не хотел попасться. У нас была сделка.
Я не двигаюсь.
— Сделка была простой, — медленно отвечаю. — Украсть. Не трогать. Не причинять вред. Но ты тронул её. Ты поцарапал её. Ты коснулся того, что мне принадлежит.
Воспоминание о её нежной коже, розовых царапинах на ладонях, мелькает в сознании. И всё темнеет. Красная дымка застилает зрение.
Я не сдерживаюсь.
Мой кулак врезается в его челюсть с такой силой, что звук хруста будто ударяет меня по ушам. Он отлетает назад, с глухим стуком падая на бетон. Грязь. Мусор. Он достоин этого.
Я подхожу ближе и с точностью хирурга врезаю носком ботинка в его живот. Он судорожно задыхается, и я с удовольствием наблюдаю, как из него выходит весь воздух. Еще один удар — по почкам. Завтра он будет мочиться кровью. Я знаю это. Я рассчитывал всё до миллиметра.
Он не может даже стонать — его горло сжато страхом, грудь не в состоянии втянуть воздух.
Я стою над ним. Дышу глубоко. Горло пульсирует, сердце колотится.
Что-то первобытное распускается во мне, как огонь. Это не просто ярость. Это восторг. Вкус власти на языке.
Я… живу.
Так, наверное, чувствовали себя гладиаторы. На арене. В крови и славе.
Я давно не позволял себе быть настоящим. Не с тех пор, как был ребёнком — когда родители впервые поняли, что со мной что-то не так.
Мама научила меня надевать маску. Прятать монстра.
Но сейчас… я — это я. Без фасада. Без лжи.
Мои ботинки скользят по крови и пыли, когда я бросаю ему свернутые купюры.
— Вот тебе плата, — бросаю я, не глядя. — Исчезни.
Я разворачиваюсь, не чувствуя ни капли жалости. Его уже не существует. Есть только она. Эбигейл.
Она отказалась от моего жеста. От моей помощи. От меня.
Это раздражает. Бесит. Возбуждает.
Я думаю о ней — о том, как она распрямила плечи, как смотрела на меня снизу вверх, будто могла мне перечить. Она стояла передо мной, как королева, даже с поцарапанными ладонями.
Это больше не просто любопытство. Это одержимость.
Она сильнее, чем я думал. Умнее. Опаснее.
Я хочу завоевать её. Не купить. Не убедить.
Подчинить.
Ярость отказывается уходить. Но под ней — похоть. Жесткая, пронзительная, разрывающая изнутри.
Мой разум горит её образом. А тело требует.
Я узнаю всё, что она прячет. Я сломаю каждую маску.
Я возьму её.
Целиком.
8
Эбби
Я провожу ладонями по платью, разглаживая невидимые складки — больше от нервов, чем из-за ткани. На мне одно из немногих по-настоящему красивых платьев — редкая находка из элитного секонд-хенда на Кинг-стрит. Королевский синий шелк струится по телу, подчеркивая мои скромные формы. Высокий ворот-халтер добавляет строгости, компенсируя разрез до бедра. А сзади платье открывает спину до самого поясницы, и тёплый вечерний воздух щекочет оголённую кожу.
Я стою у входа в The Magnolia, застыв перед стеклянными дверями, за которыми шумит лобби.
Я опоздала на восемь минут.
И за эти восемь минут внутри меня разрослось сомнение.
Это может быть ошибкой.
Он клиент. Я увижу его завтра в кафе — независимо от того, провалится этот вечер или нет. И мне всё ещё неприятно, как легко мне фантазировалось о нём — о той его тёмной, пугающей стороне.
На рынке он был другим. Он был добрым. Настоящим. Почти героем. И мне хочется, чтобы он оказался таким.
Но я не могу до конца отпустить те мысли, в которых он не спасает меня, а ломает.
Не знаю, чего хочу больше — быть в безопасности или быть разобранной до последнего вздоха.
Я сжимаю свой чёрный клатч, пока тревога расползается в животе, как ледяная лента. Внутри у меня только двадцатка и несколько мятых однодолларовых купюр — ровно на два коктейля. Если я решу остаться, алкоголь не станет моим щитом. Я не могу себе этого позволить — ни в буквальном, ни в эмоциональном смысле.
Дэйн наверху. Он ждёт. Я должна была уже быть с ним, но вместо этого застыла в вестибюле, вглядываясь в картины, развешанные по стенам, будто это поможет мне не дрожать.
Здесь красиво. Спокойно. Почти как в галерее — тихо, благородно. Искусство всегда успокаивало меня. Оно не давит, не ожидает ответа. Оно просто есть.
Мой взгляд цепляется за одну абстрактную работу — алое полотно, бурлящее яростью и страстью. Оттенки красного — как раны, как губы, как кровь. Всё сразу.
Я не могу оторваться. Это искусство говорит со мной: о жажде, о вине, о желаниях, которые страшно вслух произнести.
И тут раздаётся тихий звон. Лифт.
Я вздрагиваю, резко возвращаясь в реальность.
Двери распахиваются, и из золотого сияния выходит он.
Дэйн.
В чёрном пиджаке, с безупречно расстёгнутой белой рубашкой, из которой чуть-чуть выглядывает грудь. Это мгновение — как стоп-кадр. Он тянет рукав, чтобы посмотреть на свои Rolex, и в этот момент я замечаю, как играет свет на его запястье. Его бровь чуть приподнимается, взгляд находит мой — зелёный, спокойный, но проникающий глубже кожи.
Я переминаюсь с ноги на ногу, мои чёрные босоножки будто вдруг стали выше, чем я помнила. Щёки пылают — стыдливо, ярко, в точности совпадая с оттенком картины, стоящей за его спиной.
– Извини, что опоздала, – говорю я. Голос выходит мягким, с ноткой смущения.