- Ближе к ночи я вас заберу, только ненадолго. Никому не говорите и будьте аккуратны, - требовательно проговорил солдат, паркуясь напротив особняка, где в длинную шеренгу выстроились дорогущие автомобили всех люксовых марок, откуда выходили такие же подобно моему отцу лицемеры, которые собрались здесь под предлогом почитать память нашей умершей мамы, однако это их далеко не интересовало.
Им больше по вкусу приходились свежие сплетни, дорогие коллекционные вина, изысканные закуски и обсуждение каждого здесь присутствующего. В них не было ничего человечного, хотя набивали они себе цену больше положенного, считая себя достойными членами общества, у которых в головах была лишь одна пыль и больше ничего. Единственные, кто по-настоящему горевал – моя бабушка с дедушкой и тетя, которые весь день навзрыд плакали, как мы с Томом, ярко ощущая утрату и нехватку мамы. Я вновь хотел к ним подойти, но меня приостановил один из солдат отца, который попросил нас с братом подняться наверх и дождаться приказа отца, что мы и сделали.
Однако приказа никакого не последовало. Уже был вечер, и все гости стали расходиться, усаживая свои гламурные задницы в дорогие машинки, укатывая на них в свои позолоченные безвкусные особняки, чтобы продолжить разность сплетни, а мы с Томом по-прежнему сидели запертыми в своей комнате, а в голове лишь играла одна мысль – поездка на кладбище. Сердце требовало этой встречи, что могла нам позволить попрощаться с ней.
Время близилось к полуночи, а Отелло так и не появлялся. Я терпеливо сидел на подоконнике у окна, наблюдая за звездным небом, вдумчиво прокручивая спрятанный ранее на голени нож от друга, пока Том лежал в обнимку с фотографией мамы, прикрывая одной рукой рот, чтобы никому не было слышно его приглушенных криков, которые порой становились столь сильным, что тот выпускал их в подушки. Я больше не мог. Я устал физически, потому что не спал двое суток и морально, потому что сам сильно горевал по маме, но не мог этого показать, лишь изредка от перенапряжения в груди, по щеками скатывали парочку слез, которые быстро старался унять.
Из глубин тьмы, которой я был окутан, вдруг раздались негромкие стуки, звук которых усиливался. Быстро распахнув сонные глаза, я оглянулся по сторонам, замечая крепко уснувшего, скрутившегося в позе эмбриона на моей кровати Тома, спящего в обнимку с фотографией мамы, пока я видимо закимарил на подоконнике, разглядывая звездное небо. Спрыгнув с него, я спрятал нож на прежнее место, направился к двери, откуда раздавались требовательные, но тихие стуки, открыв которую заметил стоящего там Отелло, который кивнул мне в сторону лестнице, прикладывая палец ко рту. Кивнув ему в ответ, я прикрыл слегка дверь, подходя к кровати сладко спящего брата, борясь с ярым желанием не будить того, ведь это первые часы за последние несколько дней, когда ребенок смог поспать, отдыхая от гложущих слез, но понимал, что если не сделаю этого тот сильно обидеться. Да и все это поездка на кладбище была ради него. Поэтому находя в себе смелость и мужество, заботливо прошелся ладошкой по его растрепанным волосам, поглаживая, замечая, как тот потихоньку просыпается.
- Фабио, - приоткрыв сонные глаза, брат тихо захныкал, крепче прижимая фотографию мамы к груди, на что я поспешно приставил к своим губы указательный палец, прося его вести себя потише.
Брат послушно кивнул головой, прикрывая рот рукой, после чего с моей помощи спустился с кровати, направляясь со мной за руку к двери, где нас терпеливо ожидал оглядывающиеся по сторонам Отелло, крепко держа в руке письмо для мамы с нашей прощальной речью. Выходя в сопровождение мужчины на улицу, мы направились пешком к служебным воротам на заднем дворе особняка, откуда сели в автомобиль, направляясь в сторону кладбища. Смотря в окно, я крепко держал за руку напряженного брата, который вновь плакал, уложив свою голову на мое плечо, пока я нервно поглядывал в на пролетающие мимо, быстро меняющееся пейзажи, замечая очередной рассвет. Красивые, яркие звезды практически испарились с неба, померкнув на белом фоне, а им на замену пришли несмелые лучики солнца.
- Приехали, - оповестил нас солдат, вылезая из машины, что и мы сделали, следуя молча за ним по небольшой тропинки на кладбище в сторону белоснежной мраморной плите, у которой высокой горкой возвышалась глыба земли.
Все это время мы с братом следовали молча за солдатом, крепко держась за руки, давая накопившимся эмоциям волю. И как только наши глаза увидели ее имя на надгробной плите, наши ладони разобщились, а ноги молниеносно промчались к прикрытому цветами и венками возвещению, на которое мы улеглись.