Это длилось долгие годы, слившиеся в одни, и лишь мой брат позволял моей загнанной в страхе человеческой сущность порой вылезть из глубин своей сырой, окутанной властвующей тьмой и недосказанными эмоциями темницы. Том напоминал мне, кем я являлся на самом деле, не замечая во мне изъян, позволяя сокрытым чувствам вырваться на волю, как делала Кэти. Она не видела во мне монстра. Моя жена будто глядела сквозь эту плотную, кирпичную стену омрачающей меня сущности, видя оголенное, растоптанное годами, нуждающиеся в любви, кровоточащее нутро, от чего окаменевшее сердце быстрее начинало биться в замершей груди, разгоняя охладевшую кровь по артериям. Рядом с ней я чувствовал себя живым, потому что она позволяла мне быть самим собой. Без осуждения, упреков или страха. Лишь она и я. Уязвимый Фабиано, до потери памяти влюбленный и одержимый ею. И вечно улыбающиеся, отважная, заботливая птичка, одаривающая меня своим многозначительным взглядом каре-зеленых глаз, под властью которых мое сердце таяло.
Она не заслуживала всего пережитого ужаса. Я ее не заслуживал. Такую чистую, невинную, непорочную, жизнерадостную, подобна глотку свежего воздуха в этой душной, кошмарной жизни, среди грешников с напыщенными эго, возомнивших из себя Богами, лицемерных, эгоистичных заявлении и поступков, пафосных лиц высшего общества, сорящих деньгами взамен на желанное правосудие и уничтожающего веру в людей предательства. Кэти была ярким светом среди пасмурного дня, якорем в туманном море, ослепительно-яркой, уникальной формы и свечения звездой на мрачном небосводе, ослепляющая своими неподдельными, живыми, столь насыщенными чувствами, тягой к свободе, своей индивидуальностью, на который я втайне любовался, восхищаясь ее неотразимостью и недосягаемостью.
Мы росли и жили в разных условиях. Мы были разными. И мне это и нравилось. Мне нравилось ощущать это недосягаемо с ее стороны отличие. Мне нравилось, что она своими красками окрасила и мой черно-белый мир, разогнала тяжелые тучи, позволяя яркому солнцу греть замершую душу, которая прямо сейчас пылает от нахлынувших эмоции, с которыми мне трудно справиться без нее.
Темные абзацы на желтоватых, застарелых страницах стали сумбурно расплываться, сливаясь воедино перед затуманенным тяжелыми, нависшими над головой грозовыми облаками пропитанные неконтролируемой яростью, злостью, неподдельным, давно забытым страхом и мерзким, скребущим чувством полного одиночества взором, ненавистно мечущие гневные искры в погрязшей в путающихся мыслях, бесконечном количестве рассуждении, планов, атакующих мою ноющую от недостатка сна голову. Руки, удерживающие книгу, крепче вцепились в ее похрустывающую от приложенной силы обложку, чье приглушенное звучание соревновалось с собственным прерывистым, глубоким, шумным дыханием.
Безжалостно пронзенная яростью, безысходностью, растерянностью, злостью и отчаянием грудная клетка неконтролируемо быстро вздымалась, а засохшие губы судорожно воспроизводили, будто под гипнозом последнее вычитанное в книге предложение, гаснущее на фоне разъяренного внутреннего голоса жаждущего крови монстра, жадно хватая недостающий кислород.
Окутанная мраком больничная палата казалась мне пустующей, лишенной жизни сырой темницей, где я отчаянно отбывал свое самое жесточайшее наказание за содеянное. Совести не нужна была бита, чтобы причинить тебе боль. Было достаточно гребенной тишины, сводящая своим раздражительным тиканьем с ума, отдающиеся мерзким звоном и скрежетом ломающихся под натиском безысходности костей в ушах. Ускользающего, словно песку сквозь пальцы безжалостного времени, угасающей надежды, которая по капли болезненно стекала вместе с кровью из израненной, распростертой души по моим грешным рукам. Но больше всего меня убивало собственное бездействие и отсутствие контроля над ситуации, что в страхе парализовало мое тело, заставляя в немом ужасе смотреть подзабытом страхам в лицо, что приходили ко мне во снах долгие годы.
Чертова судьба повторялась! Только в этот раз я сам себе напророчил ее, не справившись с взявшим вверх над разумом нечеловеческим азартом влиться в эту кровожадную игру, из которой не мог выйти проигравшим. Собственными окровавленными руками отправил свою жену на верную гибель. И не только ее...
От одной лишь обескураживающей мысли, внутри пробудилась неистовая ярость, подобна пожару, возникшего из маленькой искры, который беспощадно поглощает все вокруг себя, а затем и себя губит. Гневно уложив книгу на коленки, я откинул звенящую от неконтролируемо овладевшей моим затуманенным разумом шквалом эмоции голову, с которым мне было трудно справиться. Плотно прикрыв глаза, под веками, которыми фейерверками выстреливали искры ярости, я стал делать глубокие, но редкие вдохи под счет, концентрируясь на звуки и предметы, окружающие меня.