На фоне гудящей тишины, которую изредка нарушали мои громкие выдохи и вдохи, соревнующиеся с быстро колотящим по ребрам, бьющегося в замершей груди сердцем, с полномерной частотой доносились пикающие звуки окруживших со всех сторон аппаратов, заставляющие сгубленного обстоятельствами внутри сломленного меня монстра сорваться с тонких цепей. Ведь сломленному Фабиано нужна была защита сейчас, как никогда ранее.
Все тело напряглось лишь от одной отчаянной мысли, пронесшееся перед вяло открывающимися глазами, смотрящие в белый потолок, на которым в такт яркими вспышками проецировалось ее побледневшее, умиротворенное лицо, мой окровавленный свитер, бездыханное тело птички на мои руках и замершие, безжизненные каре-зеленые глаза. Пальцы сильно сжались в кулаки, а уставшее от недосыпов тело вздрогнуло на неудобном стуле, а желание калечить неистово поблескивало в разъяренных глазах. Однако безжалостно поглощающий яростный пожар внутри в одночасье потух, когда в палате окутанной тьмой, разбавленной неярким светом комнатных ламп, раздался глухой, одиночный стук, заставивший меня выпрямиться, заостряя полный надежды взор на ее плотно-закрытые глаза.
Напряженное, пылающее яростью, жаждой мести тело рефлекторно немеет лишь от одного растерянного взгляда на прикованное к кровати хрупкое, исхудалое, покрытое синяками тело, к которому прицепили огромное количество разноцветных проводов, ведущее к пикающим аппаратам. Каре-зеленые глаза по-прежнему были плотно прикрыты, а бледное, умиротворённое лицо птички, на фарфоровой коже которого виднелись синяки, ссадины и следы от аварии, заставили мое быстро бьющееся в угасающей надежде сердце сжаться от ненависти к самому себе.
Чем больше я смотрел на ее угасающий свет, тем больше росло во мне отчаяннее, чувства скребущего одиночества, безысходности и злости. Я был зол на себя и всеми остатками сердца ненавидел за эту глупость. Даже монстр внутри меня, который усмирялся каждый раз, когда я смотрел на нее или думал, люто ненавидел меня, испепеляя изнутри своей яростью.
Моя маленькая птичка, которую я так хотел прижать к своей изнывающей от пустоты груди, в которой зародилось знакомое до потемнения в глаза, горько-солоноватый привкуса во рту чувства утраты, чтобы заполнить эту кишащую прирученными ею змей и тьмой яму отчаяннее, утягивающее меня на дно неизведанного. Крепко сжатые, до побеления костяшек пальцы в кулаках рефлекторно разжались, неуверенно дотягиваясь до безжизненно лежащей вдоль исхудалого тела, облечённого в больничной одежде, холодной ручки моей жены, которую я накрыл своей крупной ладонью, скрестив наши пальцы. Затем аккуратно приподняв, поднес ее к лицу, вдыхая успокаивающий, практически выветрившиеся аромат ее свежих духов с нотками горького шоколада и игристых цитрусов, дурманящих мой засыпающий мозг. Прислонившись губами к холодной, мраморной коже, оставил на тыльной стороне ладони несколько заботливых поцелуев, прижимая руку к своему облачённому трехнедельной бородой лицу.
Четыре дня. Четыре проклятых дня в этой тесной, сводящей меня с ума своими белоснежными, идеальными стенами, кучей мониторов, проводов и аппаратов больничной палате. Четыре долгие, холодные ночи, проведенные у ее кровати не смыкая глаз, в надежде услышать ее тихий голос на рассвете, обеспечивая безопасность. Четыре сутки с той длительной, судьбоносной операции и сотню оправдании, сожалений, сомнении от прогнозирующих различные исходы врачей и ложных надежды, на то, что я вновь увижу ее каре-зеленые глаза, которые осуждающе смотрят на меня, которые молчаливо отчитывают за очередную глупую затею. Четыре сутки, проведенные в полной тишине, наедине с пожирающими мыслями. Без нее. Наедине с собственной, сгрызающей, подобно крысе мое сердце, желающей вырваться наружу, совести.
Призрачные надежды жаждущего сердце за мгновение в дребезги разбиваются на множество ранящих осколков, безжалостно вонзающихся в плоть. Даже падение этой чертовой книги, на страничке которой мой взгляд в растерянности застыл, дало мне шаткую надежду на завершение моего кошмара.
Потянувшаяся к полу рука в растерянности оцепенела, пока друга сильнее, будто нуждаясь в поддержке, сжала податливую ладонь Кэти в смертельные тески. К горлу подкатил комок эмоции, а массивную нижнюю челюсть сводило от сильного напряжения, нарастающего отчаяннее и сожаления. Зубы издавали раздражающий скрежет, крошась, а глаза застелила пелена ранее неизведанных чувств, о существование которых даже предположить не мог... до того самого судьбоносного мгновения, давшее мне неоспоримый стимул и рвение жить. Эта новость многое поменяло во мне, в восприятие мира. После нее я перестал быть азартным, ничего не страшащиеся игрок. На смену бесстрашия пришла осторожность, продуманность, но не за свою жизнь. Эта прекрасная новость, от которой я, как идиот часами улыбался, ощущая непередаваемую эйфорию, быстро улетучившиеся, превратило мое жалкое существование в полноценную жизнь, которую я пока не знал и не понимал, как прожить.