Кружащиеся в веселой карусели немногочисленные предметы, спрятанные в окутанных мраком уголках слабоосвещённой комнаты, размыливаясь перед уставшими глазами, стали неспеша скрываться в взявшей над моим борющимся разумом вверх лукавой тьме. Уставшие веки плотно прикрыли глаза, позволяя мне погрузиться в навязчивые воспоминания, во мраке видя перед собой ее осуждающие, наполненные непролитыми слезами каре-зеленые глаза. И как отчаянно не пытался вырваться из плена реалистичного миража - от себя, собственных страхов и чувствах убежать не удавалось. Я стал их отчаявшимся пленником, неспеша сходящий с ума от чувства вины, которое внушал собственный разум и израненное сердце.
Отец был прав. Эмоции в нашем беспощадном мире - немыслимая, недосягаемая и очень опасная роскошь, которую, несмотря на бесконечное количество имеющихся нулей на бесчисленных счетах в банках, было недостаточно, чтобы заполучить. Дон предпочитал это незнакомое ему явление называть слабостью, которой нельзя поддаться, ведь враги в погоне за желаемым могут воспользоваться ею. Из этих соображении с детства он отучивал нас с братом привязываться к кому-либо или чему-либо, искореняя всякие чувства.
«Монстрам, как мне не свойственно иметь слабости», - очередная грубая, жестокая мантра, которую нам внушал дон!
В кровожадном мире мафии мы могли полагаться лишь на себя. Даже собственной тени было слишком опасно доверять. Но черт возьми! Мне нравилась эта затмевающая мой разум, соблазнительно искушающая фантазию, будоражащая душу необыкновенная слабость в лице моей птички, к которой я бесконтрольно тянулся, невзирая ни на что. Я был одержим ею! Мне нравилось безоговорочно все в этой девушке, особенно то, кем я становился рядом с ней - человеком, а не неконтролируемым зверем на коротком поводке у дона Калабрезе, готовый по его команде придумать очередной хитрый план мести или вовсе собственными зубами сгрызть глотки врагам!
Она не видела во мне изъян, не пыталась что-то исправить, а лишь заботилась, оберегала и дарила бесценные для меня чувства, которые сама проживала рядом со мной. Кэти видела даже в самом потаённом, омрачённом уголке моей истерзанной, гнилой души меня настоящего. Живого, что-то чувствующего, искреннего, доброго, жизнерадостного, открытого и полного энтузиазма Фабиано, чья грудь разрывалась от переполняющих чувств к ней. Она не просто была слабостью - Кэти стала смыслом моей серой жизни, путеводителем в пугающий мир неизведанных чувств, где отсутствовала агрессия, где правили слова «забота» и «любовь» о ближнем в первую очередь. Она была моим идеальным преступлением, мотивом, по которому я находился в столь подвешенном состояние. Моим идеалом, но без места на пьедестале.
Я прямо сейчас был готов ворваться в любую из комнат, в которой была спрятана моя сломленная, меленькая птичка, чьи покрасневшие от сползающих по бледной коже ошеломленного лица каре-зеленые растерянные, пропитанные болью и отчаянием глаза замертво запечатлелись в моей памяти, виновато терроризирую. Мне хотелось найти ее. Раскаяться в своих ошибках. Докоснуться до ее бархатистой кожи, заботливо убирая с лица недостойно пролитые слезы, оставляя дорожку из успокаивающих поцелуев, вместо солоноватых следов.
Расспросить обо всем в мельчайших деталях. Мне нужно был знать, что она не хотела уехать. Не хотела бросить меня. Не сейчас, когда я так отчаянно нуждался в ней. Мне хотелось прижать ее к своей пылающей от чувства вины груди, убаюкать на своих руках и стереть из память брошенные в наркотическом бреду обвинении. Половина тех яростных слов стерлись из моей памяти, однако было достаточно и тех обрывков, что мой разум предательски воспроизводил.
Я был виноват. И не обвиняю в своей ошибке никого. Ни наркотики, ни Тати, ни те снимки, которые заставили меня сойти с ума, сорваться, ни управляющую мной ревность и животное собственничество. Я был единственным виновником, потому что не смог проконтролировать неподчиняющиеся мне тело и пылающую в ярости, гневе, растерянности и страхе душу. Ревность и ощущение потери контроля над ситуации погубили меня. Все ускользало из моих рука. Все, над чем я годами усердно трудился, то, чего я так отчаянно желал покидало меня сейчас. В самый трудный для меня период жизни. Я устал от потерь. Устал латать золотыми нитками свою утопающую в крови душу, но был готов стереть в пыль свои пальцы, лишь вернуть в первоначальное состояние ее нетронутую тьмой, истоптанную мной душу. Я изрядно был измотан и в последнюю очередь имел сил бороться с собственными эмоции, лавиной накрывших меня.
Я - человек! И как всем людям на этой планете мне свойственно все: от банальной глупости и мелких ошибок, до непростительных проступков и грехов. Чувства, эмоции - это часть моей сущности, которую я упрямо скрывал долгие годы от общественности, однако я не мог скрывать свои чувства, когда дело касалось ее. Кэти делала меня уязвимым и для этого было достаточно одного лишь призрачного воспоминания о ней.