И лишь нас троих каждое вылетающие из уст этого предателя слово доводило до приступа неконтролируемой агрессии и ярости, которую мы пытались по-разному подавить. Рафф грубо и с характерным хрустом заламывал пальцы, проминал кулаки, будто готовясь к жестокому бою, я в свою очередь закуривал по одной сигарете за другой, крепко сжимая никотиновые трубочки между сводящими от ярости челюстями, или неконтролируемо ломал их пальцами, а Том, застывший напротив меня, спиной к дверному косяку, не отводя ненавистного взгляда от Марсело, завязывал прочный узел на вьющиеся веревки.
- Может, ты и славный парень, Марсело, но в нынешних обстоятельствах я, как и все тут в этой комнате, видим тебя не в самом выгодном свете, - выхватив из рук вошедшего впервые за несколько дней в эту комнату советника приготовленную веревку, тот без сожаления кинул ее на шею солдата, - и нам, признаю, это только на руку. А так ничего личного. Лишь работа, с которой ты не справился, ублюдок! – отойдя на пару шагов назад, смельчак, будто ища одобрения, повернулся ко мне в полуоборот, одаривая больной улыбкой, на которую я ответил одобрительным кивком, получив благодарный жест в ответ. После чего, долго не задумываясь, полицейский подал незамысловатый знак, и двое из его команды подняли небольшой бетонный блок на подоконник.
- Зря ты выбрал этот путь, Марсело, очень зря, - затянув веревку на шее, протянул тот.
- Жалеешь теперь меня? – саркастично полюбопытствовал солдат с ощутимым призрением.
- Нет, скорее даю тебе напутствие для следующей жизни. Вдруг пригодиться, - усмехнулся мужчина, после чего взгляну вновь на меня с братом, а затем на Раффа, который одобрительно кивнул, полицейский дал знак удерживающим на окне бетонный блок новобранцам, которые наконец выпустили его, кинув в окно.
- Не делай этого! – единственное, что успел выкрикнуть мужчина, пока его тело следовало за грузом.
Механизм резво заработал, утягивая за собой Марсело, чье тело через секунду обессиленно припечатало к стене, под окном. Его голова в мешке свисала на улицу, откуда на черную ткань падали контрастно-белые снежинки, а шея неестественно болезненно изогнулась, издавая хруст. Руки и ноги испуганно болтались, отчаянно пытаясь высвободить своего в панике задыхающегося хозяина, однако все четно. Толстая веревка перекрыла дыхание, заставляя рефлекторно тело бороться за драгоценную жизнь, которая больше ему не принадлежала. Никогда не принадлежала.
Выдержав определенную паузу, Рафф достал из заднего кармана своих брюк нож, которым хладнокровно, неспеша, будто наслаждаясь мучительным процессом, стал разрезать веревку, от которой вокруг покрасневшей шее солдата появились красно-фиолетовые витиеватые углубления. Потеряв всякий интерес к этим бесполезным пыткам, в которых изредка учувствовал со дня похищения Марсело, я наконец спустился вниз, выходя из этого заброшенного здания, находящиеся в нескольких километрах от точки морте.
На улице стояла непроглядная тьма, которую отчаянно пытались разбавить уличные, фонарные столбы своим рассеянным, тусклым светом, падающий сквозь белоснежную стену из пушистых снежинок. Улицы были абсолютно пустыми, и лишь вывески магазинов, кафе и газетного киоска горели неоновыми огнями, ярко выделяясь сквозь бурю. Опустив глаза на свои часы, я понял, что потратил большую часть своего дня впустую здесь, в этом заброшенном здании допытывая Марсело вместо того, чтобы быть рядом со своей женой, о состояние которой я ничего не знал с последнего звонка два часа назад.
Поэтому поторопившись, я сел в припаркованную на противоположную от дома улицу в небольшом, темном переулке холодную машину, заведя которую сразу же набрал номер дока. По ту сторону провода раздались долгие, нудные гудки, услышав которые я рефлекторно вспомнил о своей усталости. Голова раскалывалась от боли, а тело ныло от стольких бессонных ночей. Поэтому расслабившись в своем водительском кресле, откинул голову на мягкую спинку, продолжая вслушиваться с тревожными мыслями в эти беспрерывные гудки.
- Ало, - послышался по ту сторону трубки ровный, спокойный голос дока.
- Как она, Эндрю? – задал я седьмой за последние десять часов дежурный вопрос мужчине, который озадаченно выдохнул.
- Никаких изменений, Фабиано! Все также, - устало выдал тот, напряженным тоном, заставляя меня разочаровано прикрыть рукой колющие от безысходности и яркого ощущения потери глаза. Бьющие галопом в груди ноющее сердце болезненно застыло, дыхание перехватило от осознания травмирующей реальности и пришедшего горького, знакомого привкуса горя.
Она угасала. Медленно, но верно. И я это отчетливо понимал, как и свою вину перед ней, но черт возьми, не мог этого признать. И не хотел. Потому что больше всего на свете я боялся потерять свою жену и крошечного светлячка. Боялся остаться без единого лучика яркого, спасительного света в полном одиночестве среди ополчившиеся против меня безжалостной тьме и собственных монстров в холодных, потаенных уголках истоптанной горем души. Они были невиновны, поэтому, если высшие силы, в которые я так отчаянно не верил, хотели кого-то наказать, то пусть они направят свой небесный гнев на меня. Пусть безжалостно карают виноватого, но даруют им жизнь, которую Кэти и наш малыш заслуживают.