А эту — трахнул. Дважды. И хочу еще.
Листаю дальше. Адрес квартиры в городе. График занятий — Кирилл даже раздобыл расписание с сайта универа. Список друзей из соцсетей: подруги, с которыми она должна была встретить этот Новый год. Фото из ее закрытого инстаграма — лето, море, она в купальнике, улыбается, ветер треплет волосы.
Я смотрю на каждую фотографию дольше, чем нужно.
Все. Теперь я знаю о ней все. Где живет, где учится, с кем общается, какой кофе пьет по утрам (латте с миндальным молоком, судя по сторис в кафе напротив универа). Даже номер ее машины — белый Mini Cooper, подарок на день рождения от папы.
Настоящая принцесса. Папина дочка…
Закрываю папку. Сижу, смотрю в окно. Город внизу шумит, но я его не слышу.
Я обещал себе — и ей, хоть и не вслух, — что это закончилось. Что оставлю ее в той новогодней ночи, как в красивой сказке.
Но сейчас, держа в руках ее жизнь на нескольких листах, понимаю: не смогу.
Она уже во мне. Под кожей. В крови.
Я не отпущу…
10 глава
Три недели. Двадцать один день, если считать каждую проклятую секунду без нее…
Я вышел из клетки тридцать первого декабря, и вместо праздничного шампанского и первого января, хлебнул ледяной реальности. Едва я покинул дом Стеши, проблемы накрыли лавиной: Кирилл со своей прокурорской проверкой, партнеры в порту, требующие конкретные сроки и гарантий. Я разгребал эти завалы с хирургической точностью — ночные встречи в прокуренных кабинетах, звонки, сделки, пропитанные риском и большими деньгами. Я так отвык от этой суеты, что приходил домой уже просто ни живой, ни мертвый.
Теперь горизонт чист. Я снова хищник на вершине пищевой цепи. Пентхаус, власть, город у моих ног. Но внутри — пустота, в которой эхом отдается только одно имя.
Стеша.
Она отравила меня. Въелась в подкорку. Днем я изображаю акулу бизнеса, но мои мысли — там, где она. Я знаю ее расписание лучше, чем котировки акций. Например, в понедельник у нее третья пара по экономике, после которой она со своими друзьями идет кушать и пить кофе. Кафе напротив — всегда латте на миндальном молоке, всегда в одно и то же время…
Я стал тенью. Пока — чужими руками, правда. Нанятый парень присылает отчеты. Я часами залипаю на фото: вот она выходит из универа, ветер треплет волосы, белая шубка сияет на фоне серого города, как первый снег. Она смеется с подругой, и от этого смеха, запечатленного в пикселях, у меня сводит скулы. Я зумлю фото, пока не начинаю различать каждую ресницу. Это уже не интерес. Это болезнь. Сладкая, жгучая одержимость.
Ночи — самое страшное. Я вспоминаю ее кожу — бархат, плавящийся под моими пальцами. Вспоминаю тот тихий стон, когда я вошел в нее. Я схожу с ума, представляя, как снова вжимаю ее в стену, как кусаю ее шею, слыша этот звук снова и снова. Но я держу дистанцию. Выжидаю.
До сегодняшнего дня.
Утро звенит от мороза. Паркую черный внедорожник через дорогу. Вхожу в кафе, беру эспрессо — горечь на языке хоть немного отрезвляет все эти дни. Я даже не прикасался к алкоголю, потому что знаю, едва я выпью, сразу же вырвусь к ней. Сажусь в углу. Сердце, предатель, колотится так, будто мне шестнадцать, а не тридцать. Я который ломает судьбы щелчком пальцев, сижу и потею из-за девчонки.
Ровно в десять. Дверь открывается.
Она вплывает в зал, словно видение. Белоснежная шубка обнимает фигуру, щеки пунцовые с мороза. Она не видит меня, скользит взглядом мимо, идет к стойке за своим латте. Бариста ей улыбается, начав его делать, едва она припарковалась.
Парень… Еще шире улыбнешься, и нечем будет улыбаться.
Я поднимаюсь. Рассчитываю траекторию так, чтобы мы пересеклись. Она поворачивается, делает шаг — и судьба подыгрывает мне. Ее сапожок скользит по талой луже на плитке. Короткий испуганный вскрик, стаканчик с латте летит прочь.
Я уже рядом.
Рывок — и я ловлю ее. Мои руки смыкаются на ее талии стальным капканом. Резко, властно прижимаю к себе. Впиваюсь в шерсть шубки, сжимаю ее так, что сводит пальцы. Хочется, повинуясь инстинкту, нырнуть под шубу, под мягкий свитер, провести по обжигающе горячей, голой коже спины…
Она замирает. Тело напряглось, но не оттолкнуло. Я сжимаю пальцы, почти до синяков, до сладкой боли — пусть почувствует мою силу, мой голод.
— Ай... — выдыхает она.
Ее глаза распахиваются. В них испуг сменяется узнаванием, а потом вспыхивает что-то сладкое и манящее…
Блять, только бы не забыть, что мы не одни…
— Ты... — шелестит ее голос, и ее горячее дыхание опаляет мне щеку.