Не жду ответа. Выхожу, закрывая дверь мягко, почти нежно.
В коридоре — тишина. Охранник у лифта смотрит на меня настороженно, но я прохожу мимо, не удостоив его взглядом.
Достаю телефон. Перечитываю свое сообщение Стеше. «Срочные дела». Ложь. Ненавижу врать ей — но не мог же я написать: «Твой папаша вызвал меня на ковер».
Она не ответила. Только прочитала.
Наверное, уже все поняла. Наверное, злится.
Черт.
Набираю новое сообщение. Стираю. Снова набираю.
«Вечером буду у тебя. Жди».
Отправляю.
Убираю телефон, выхожу на морозный воздух. Машина уже ждет у подъезда.
Сажусь, откидываюсь на сиденье.
Женись на ней.
Слова депутата все еще крутятся в голове. Я смеялся — но сейчас, в тишине салона, почему-то совсем не смешно.
А что, если…
Обрываю мысль. Рано. Слишком рано для таких поворотов событий.
16 глава
Стеша
Звонок в дверь раздается ровно в восемь вечера.
Я стою посреди комнаты в старой футболке и шортах, волосы собраны в кривой пучок, на лице — ни грамма косметики. После вчерашнего разговора с папой я весь день проходила как в тумане. Не завтракала, не обедала, просто лежала на диване и пялилась в потолок, пока мысли гоняли друг друга по кругу.
«Вечером буду у тебя. Жди»
После его сообщения я и не смогла никак построить свой день, просто ждала вечера и надеялась, что Марк не испугается.
Звонок. Настойчивый, но не резкий. Не требовательный, как вчера у папы. Другой.
Я подрываюсь с дивана, подхожу к двери. Руки почему-то ледяные, хотя в квартире тепло. Смотрю в глазок.
Марк.
В темном свитере, с бумажным пакетом в одной руке и бутылкой вина в другой. Стоит спокойно, чуть склонив голову набок, будто знает, что я по ту сторону двери и сейчас решаю — открывать или нет.
Открываю.
Он смотрит на меня — сверху вниз, как всегда, потому что он выше на голову — и что-то в его лице меняется. Чуть дрогнули брови, чуть смягчились глаза. Будто он ожидал увидеть что-то одно, а увидел другое.
— Привет, — говорю я. И голос звучит глухо, не так, как я хотела.
— Привет, малышка.
Он не двигается. Просто стоит и смотрит. Я чувствую, как между нами натягивается что-то невидимое — горячее, звенящее. Хочу сказать ему, что злюсь. Что он не написал правду. Что мой отец знает все. Что я не спала всю ночь, потому что не понимаю, что происходит с моей жизнью…
Хочу сказать — но не успеваю.
Марк делает шаг вперед, ставит пакет и бутылку прямо на пол прихожей — что-то глухо стукает, но не разбивается — и целует меня.
Не нежно. Не мягко. Не так, как вчера в машине.
Жадно. Отчаянно. Как человек, который задыхался и наконец вдохнул.
Его ладони обхватывают мое лицо, пальцы зарываются в волосы, и мой кривой пучок разваливается окончательно. Волосы рассыпаются по плечам, а мне плевать. Потому что его губы горячие и на вкус самые сладкие, и он прижимает меня к себе так, что я чувствую каждый удар его сердца через свитер.
Дверь за ним захлопывается сама — сквозняк из подъезда. Или он пнул ее ногой. Не знаю. Не важно.
— Марк… — пытаюсь оторваться, но он не дает. Целует глубже, наклоняет мою голову, и его язык скользит по моему — медленно, властно, и у меня подгибаются колени. Буквально. Я хватаюсь за его свитер, чтобы не осесть.
— Подожди, — выдыхаю в его губы. — Мне нужно…
— Потом, — он отвечает хрипло, не отрываясь. — Все потом.
И я сдаюсь.
Потому что невозможно думать, когда он так целует. Когда его руки скользят с моего лица на шею, на плечи, вниз по рукам — и вдруг он подхватывает меня, приподнимает, и мои ноги обвивают его бедра рефлекторно, сами. Спина ударяется о стену прихожей — не больно, он придерживает мне затылок ладонью, но ощутимо. Вешалка рядом дрожит, с нее падает мой шарф.
— Скучал, — говорит он между поцелуями. — Я так скучал, малышка…
Его правая рука ложится мне на горло, а большой палец гладит место под ухом, где бешено бьется пульс. Он чувствует. Знаю, что чувствует. И от этого внутри все сжимается еще сильнее.
— Ты моя, — шепчет он, и это звучит не как вопрос и не как просьба. Звучит как факт. Как закон. Как что-то, что просто есть и не может быть иначе.
Футболка летит куда-то в угол. Его свитер — следом. Я тяну его на себя, впиваюсь ногтями в плечи, и он шипит сквозь зубы, но не отстраняется. Наоборот — прижимается сильнее, и я чувствую его — всего, каждый сантиметр тела через тонкую ткань оставшейся одежды, уже влажную от нашего общего жара и желания, которое больше не прячется.