Мы так и не добираемся до комнаты.
Прямо здесь. В прихожей. У стены, на которой висит моя старая университетская фотка в рамке и зеркало, в которое я каждое утро проверяю, ровно ли накрасилась.
Он входит в меня одним резким, почти злым движением — и замирает, давая нам обоим ощутить, как глубоко мы теперь внутри друг друга. Как плотно. Как нам обоим хорошо…
Я задыхаюсь, но не от боли — от того, насколько это правильно и насколько неправильно одновременно.
Он не двигается сразу. Просто держит меня взглядом и этим своим «ты моя», которое теперь ощущается еще и внутри.
Все это время я смотрю ему в глаза. И он смотрит на меня. Не отворачивается, не закрывает глаза. Смотрит — и я вижу в этом взгляде что-то, от чего хочется одновременно плакать и смеяться, кончать и кричать его имя, пока голос не сорвется.
А потом он наконец начинает двигаться — медленно, жестко, собственнически, будто ставит на мне последнюю точку в этом заявлении прав.
И я сдаюсь. Полностью. Без остатка.
Потому что он прав.
Я действительно его…
Потом мы лежим на полу.
Холодный ламинат, шарф под моей головой вместо подушки, его пиджак — нет, свитер — накинут на мои плечи. Он лежит рядом, на боку, голова подперта рукой. Пальцы второй руки лениво рисуют что-то на моем животе.
Дыхание понемногу выравнивается. Сердце перестает колотиться как бешеное. И реальность возвращается — медленно и чертовски неохотно…
— Марк.
— М?
— Мне нужно тебе что-то сказать.
Он не останавливает пальцы. Продолжает рисовать.
— Говори.
Я сглатываю. Горло сухое.
— Мой отец. Вчера он… приходил сюда. Вечером, после того как ты меня отвез…
Пальцы замирают. На секунду. Потом снова двигаются — но медленнее.
— Я знаю.
Поворачиваю голову. Смотрю на него.
— Знаешь?
Он встречает мой взгляд спокойно. Без тени удивления или страха.
— Твой отец вызвал меня. К себе…
Внутри что-то обрывается. Холодеет.
— Что?..
— Поэтому я написал тебе про «срочные дела», — он говорит ровно, но я слышу, как напрягается его голос. — Не хотел… не хотел, чтобы ты волновалась.
— Не хотел, чтобы я волновалась?! — сажусь резко, свитер сползает с плеча. — Марк, я чуть с ума не сошла! Я звонила папе, орала на него по телефону! Я думала… я не знала, что и думать!
Он тоже садится. Медленно, спокойно. Берет мою руку, подносит к губам и целует костяшки — привычным жестом, от которого у меня каждый раз сбивается дыхание.
— Я не собираюсь тебе врать. Я встречался с твоим отцом. Он сказал мне держаться от тебя подальше. Я сказал ему, что не собираюсь этого делать.
— И?..
— И все. Мы поговорили. Каждый остался при своем.
Я смотрю на него, пытаясь прочитать хоть что-то по лицу. Но Марк — мастер каменных выражений. Когда он не хочет, чтобы его читали, он становится непроницаемым. Как стена.
— Он рассказал мне про тебя, — говорю тихо. — Что ты… Что ты опасный.
Марк молчит. Долго. Большой палец продолжает гладить мою руку, но движение стало механическим.
— Твой отец — политик, — говорит он наконец. — Он умеет подать информацию так, чтобы она звучала максимально страшно…
— Это правда или нет?
Снова пауза. Он смотрит мне прямо в глаза.
— Частично.
Сердце ухает вниз.
— Я не ангел, Стеша. Никогда не был. Но я и не монстр. И я никогда, слышишь, никогда не сделаю ничего, что причинит тебе вред.
Хочу верить. Всей душой, всем телом, каждой клеточкой хочу верить. Но папины слова стоят в голове, как вбитые: «Такие, как он, не дарят счастье. Они берут все, что им нравится, а потом уходят, оставляя после себя руины».
— Я не хочу быть руинами, — говорю я, и голос ломается.
Марк подтягивает меня к себе. Усаживает на колени, обнимает обеими руками — крепко, как будто боится, что я исчезну.
— Ты не будешь руинами, — его голос звучит рядом с моим ухом, низкий, теплый, вибрирующий. — Я не дам.
Утыкаюсь лицом ему в шею. Вдыхаю его запах — дерево, кожа, чуть-чуть табака. Закрываю глаза. Мне страшно. Но рядом с ним мне одновременно так спокойно, что это пугает само по себе.
Мы сидим так, наверное, минут десять. Может, больше. На полу прихожей, голые, в полутьме, рядом с валяющимися бумажным пакетом и бутылкой вина, которое чудом не разбилось.
Потом он целует меня в висок и говорит: