— Я принес еду. Ты сегодня хоть что-нибудь ела?
Мотаю головой.
— Стеша, — в его голосе появляется строгая нотка, почти отцовская. — Ты должна есть…
— Не хотелось.
Он поднимает меня на ноги — легко, как будто я ничего не вешу, — и ведет на кухню. Усаживает на стул, находит халат, укутывает мне плечи. Достает из пакета контейнеры — паста с креветками, салат с авокадо, тирамису в маленькой пластиковой баночке. Все из того итальянского ресторана…
— Ешь, — ставит передо мной открытый контейнер, протягивает вилку.
— А ты?
— Я поел. Давай, малышка.
Я ем. Медленно, без аппетита сначала, но паста оказывается такой вкусной, что через пять минут я уже доедаю первый контейнер и тянусь за салатом. Марк сидит напротив, подперев щеку ладонью, и смотрит на меня. Спокойно. Внимательно. Как человек, который разглядывает что-то очень ценное.
— Перестань пялиться, — бормочу я с набитым ртом.
— Не могу. Мне нравится на тебя смотреть.
Щеки горят. Отвожу взгляд.
— Марк…
— М?
— Что будет дальше?
Он молчит. Берет бутылку вина, откупоривает — движение уверенное, привычное. Наливает мне, себе. Поднимает бокал.
— Дальше — будем разбираться. Вместе.
— А папа?
— Твой папа — это моя проблема. Не твоя.
Смотрю на него поверх бокала. Вино — красное, терпкое, с привкусом черной смородины.
— Он сказал, что у него есть рычаги. Что он может…
— Стеша, — Марк наклоняется вперед, кладет ладонь на мою свободную руку. Его пальцы горячие после того, как он держал контейнер с пастой. — Послушай меня. У твоего отца есть влияние. Но у меня тоже. Мы на равных. И пока ты рядом — никто не сделает тебе ничего плохого. Ни он, ни кто-то еще.
В его голосе — сталь. Та самая, которую я слышала у папы. Только у Марка она другая. Не холодная — раскаленная…
— Ты мне обещаешь?
— Обещаю.
Он не улыбается. И от этого обещание звучит еще весомее.
Мы пьем вино. Он забирает у меня тирамису и кормит с ложечки — и я позволяю, хотя чувствую себя глупо. Но его глаза при этом такие темные, такие голодные, что глупость уходит на второй план.
Потом он помогает мне убрать со стола. Моет бокалы — рукава свитера закатаны, на предплечьях — вены, которые я хочу потрогать пальцами, и пара шрамов, о которых я пока не спрашиваю.
Уже за полночь, когда он целует меня у двери. Долго, медленно, придерживая за подбородок.
— Мне нужно ехать, — говорит он. И я слышу, что ему не хочется уезжать. — Завтра позвоню.
— Останься, — срывается с губ раньше, чем я успеваю подумать.
Он замирает. Смотрит на меня.
— Если я останусь — мы оба не выспимся.
— Мне все равно.
Он усмехается. Коротко, одним уголком рта. Потом закрывает дверь, которую уже открыл, и разворачивается ко мне.
— Ладно, малышка. Ты сама напросилась.
Он подхватывает меня на руки так легко, будто я ничего не вешу, хотя мы оба уже вымотаны до предела. Ноги обвивают его талию инстинктивно, руки цепляются за шею, губы находят его губы еще до того, как он делает первый шаг по коридору.
Мы целуемся жадно, неаккуратно, задыхаясь друг в друга, пока он несет меня в спальню. Каждый шаг — это толчок, от которого я сильнее прижимаюсь к нему, а он рычит мне в рот что-то неразборчивое, но очень грязное и очень нежное одновременно.
Дверь спальни он открывает спиной, не отрываясь от моего рта.
Кровать встречает нас обоих разом — он падает на спину, а я оказываюсь сверху, не разрывая контакта. Халат и его одежда окончательно слетают где-то по дороге. Теперь между нами только кожа, пот, дрожь и это сумасшедшее, почти болезненное желание, которое уже не умещается внутри.
Он переворачивает меня одним движением — теперь он сверху, тяжелый, горячий, везде и сразу.
— Смотри на меня, — шепчет хрипло, почти приказывает.
И я смотрю.
Не могу не смотреть.
Он входит медленно, мучительно медленно, растягивая момент, пока я не начинаю выгибаться и тихо скулить от того, как сильно мне он нужен. Только тогда он позволяет себе потерять контроль — толчки становятся резкими, глубокими, собственническими. Каждый раз, когда он вбивается в меня до предела, я чувствую, как внутри все сжимается и взрывается заново. Он не дает мне отдышаться, не дает спрятаться — держит взгляд, держит запястья над головой, держит меня всю.
Мы меняемся местами снова и снова — то я сверху, двигаюсь на нем жестко, быстро, почти зло, то он прижимает меня к матрасу и берет так, будто хочет оставить во мне свой отпечаток навсегда.
Слова кончаются. Остаются только стоны, хрипы, его имя, которое я выдыхаю снова и снова, и его «моя… моя… моя…», которое звучит как заклинание.