Когда волна наконец накрывает нас обоих — одновременно, невыносимо сильно — я кричу в его плечо, а он зарывается лицом мне в шею и рычит так низко, что я чувствую вибрацию у себя в костях.
Потом тишина.
Только наше тяжелое дыхание и стук двух сердец, которые бьются вразнобой, но все равно вместе.
Он не уходит.
Не отодвигается даже на сантиметр.
Просто перекатывается на бок, притягивает меня к себе так плотно, что между нами не остается воздуха, укрывает нас обоих одеялом и целует в висок — долго, медленно, почти благоговейно…
— Спи, малышка, — шепчет он уже сонным голосом. — Я никуда не денусь.
17 глава
Марк
Она спит.
Лежит на боку, лицом ко мне, одна рука под щекой, другая — на моей груди. Пальцы чуть согнуты, как будто даже во сне держится за меня. Волосы разметались по подушке — темные, длинные, пахнут чем-то цветочным. Шампунь какой-то, наверное.
За окном начинает светлеть. Серое январское утро ползет из-за штор, и комната постепенно проявляется. Маленькая спальня. Книжки стопкой на тумбочке — учебники вперемешку с какими-то романами в мягких обложках. Плед, сползший на пол. Кружка на подоконнике
Все это — ее мир. Маленький, теплый, уютный. Мир, в котором пахнет цветочным шампунем и тирамису.
Мне здесь не место.
Я знаю это. Знал с самого начала — с той новогодней ночи на даче, когда увидел ее впервые. Девочка в блестящем платье, потерянная, брошенная, с этими огромными серыми глазами, в которых плескались и страх, и любопытство одновременно. Я должен был поехать дальше. Я всегда проходил мимо таких вот принцесс.
Но не смог…
Стеша вздыхает во сне, двигается ближе. Ее лоб упирается мне в ключицу, дыхание щекочет кожу. Я чувствую, как что-то внутри — за ребрами, там, где у нормальных людей живут нормальные чувства — сжимается. Больно. Не физически. Хуже.
Мне тридцать пять лет. Я провернул столько сделок, что сбился со счета. Смотрел в глаза людям, от которых другие бегут, не оборачиваясь. Сидел напротив следователей и улыбался, пока они блефовали пустыми папками. Меня боялись. Уважали. Ненавидели. Мне было плевать.
А сейчас я лежу в кровати двадцатиоднолетней девчонки и боюсь пошевелиться, чтобы ее не разбудить.
Смешно.
Телефон на тумбочке вибрирует. Тихо, но в утренней тишине звук кажется оглушительным. Осторожно — очень осторожно — убираю руку из-под Стешиной головы, заменяю ее подушкой. Она хмурится во сне, губы складываются в недовольную гримасу, но не просыпается.
Беру телефон. Рустам.
Выхожу из спальни, прикрыв дверь. В коридоре холодно — я в одних боксерах, ламинат ледяной под босыми ногами. Плевать.
— Да.
— Ты где? — голос Рустама хриплый, злой. Он вообще всегда злой по утрам. — Я тебе с шести звоню.
— Был занят. Что случилось?
— Третий контейнер задерживают. Таможня. Говорят — «дополнительная проверка». Совпадение, конечно.
Не совпадение. Я знаю. Волков начал давить. Не напрямую — он слишком умен для грубых ходов. Через таможню, через проверки, через «случайные» задержки. Тонко. Методично. Как хирург, который режет маленькими надрезами, чтобы пациент истек кровью, не заметив.
— Разберись, — говорю ровно.
— Разберись? Это все, что ты скажешь? Марк, мы теряем деньги. Каждый день простоя — это…
— Я знаю, сколько мы теряем.
— Тогда, может, займешься делом вместо того, чтобы… — он осекается. Но я слышу то, что он не договорил.
Вместо того, чтобы торчать у телки.
— Рустам, — голос у меня спокойный, но он знает меня достаточно, чтобы услышать в этом спокойствии предупреждение. — Разберись с контейнером. Позвони Ахмету на таможне, скажи — я лично перезвоню после обеда. И больше не звони мне до десяти.
Пауза.
— Понял.
Кладу трубку. Стою в коридоре, смотрю на закрытую дверь спальни.
Волков действует. Быстрее, чем я ожидал.
Вчера, в его кабинете, я держался уверенно. Смеялся ему в лицо, бросал угрозы, играл в альфа-самца. Но правда в том, что у депутата Волкова — реальная власть. Звонки, связи, рычаги. Он может сделать мою жизнь невыносимой, не вставая с кресла. Один звонок — и таможня закрывает контейнеры. Другой звонок — и налоговая приходит с проверкой. Третий — и банк замораживает счета.
Он не шутил, когда говорил про рычаги давления.
Возвращаюсь в спальню. Стеша все еще спит, свернувшись калачиком, обняв подушку, которую я подсунул вместо своей руки. На ее лице — покой. Абсолютный покой. Никаких морщинок на лбу, никакого напряжения в губах. Она улыбается чему-то во сне — чуть-чуть, одними уголками рта.
Сажусь на край кровати. Смотрю.
Мне нужно ехать. Через час у меня звонок, потом встреча с адвокатом по поводу задержанных контейнеров, потом — черт знает что еще. Мой мир не ждет. Мой мир требует внимания, решений, денег и жестких разговоров.