Конец сообщения.
Переслушиваю.
Еще раз.
И еще…
Четыре раза подряд стою в углу буфета, прижимая телефон к уху, и слушаю, как Марк Сорокин — опасный, темный, взрослый мужчина запинается на слове «скучаю».
В груди становится тесно. Не больно, не тревожно — просто тесно, как будто чувств слишком много для одной грудной клетки.
Записываю ответное голосовое. Стираю. Записываю снова. Стираю.
В итоге отправляю текстом: «Позавтракала. Круассаны были идеальные. Тоже скучаю. Очень.»
Три точки. Он печатает.
Потом точки исчезают. Сообщение не приходит. Видимо, стер. Потом опять три точки.
Приходит: «Очень — это насколько?»
Улыбаюсь. Пишу: «Настолько, что украла твою футболку. Она теперь моя.»
Ответ — через пару секунд:
«Уверен, она на тебе смотрится лучше. Оставь себе.»
Прижимаю телефон к груди, как школьница. Аня бы сейчас надо мной смеялась, как и остальные друзья. И правильно бы делала.
Третья пара — семинар по статистике. Я ненавижу статистику. Сегодня ненавижу особенно сильно, потому что преподаватель решил устроить блицопрос, а я не готова от слова «совсем».
Сижу, уткнувшись в тетрадь, делаю вид, что решаю задачу. На самом деле — жду.
И он пишет. Боже мой, он пишет постоянно…
Сперва фотография тарелки с каким-то сложным мясным блюдом. Подпись:
«Бизнес-ланч, жду от тебя ответное, а то я не верю, что ты поешь.»
Потом еще голосовое. Короткое, восемь секунд. Я выхожу в коридор, чтобы послушать.
— Забыл сказать. Ты сегодня красивая, — пауза. — Я тебя не видел сегодня, но знаю, что красивая…
Смеюсь прямо в коридоре, одна, получаю странный взгляд от проходящего мимо первокурсника.
После еще сообщение.
«Ты на парах еще? Скажи мне, что хотя бы пообедала.»
Пишу:
«Не успела еще.»
Ответ:
«Стеша.»
Одно слово. Одно имя. Но я слышу в нем его интонацию — строгую, с нажимом. Ту самую, которой он вчера говорил «ты должна есть».
Пишу:
«Ладно, ладно, иду в буфет!»
«Фото с тарелкой или не считается.»
Иду в буфет. Покупаю суп и булочку. Фотографирую. Отправляю.
Он присылает в ответ эмодзи — палец вверх. Потом:
«Хорошая девочка.»
Два слова, от которых у меня щеки горят посреди университетской столовой. Уткнувшись в суп, прячу улыбку.
После третьей пары выхожу на улицу. Январский ветер бьет в лицо, я кутаюсь в шарф и смотрю на телефон. Может, он уже освободился? Может, напишет, что приедет? Я глупо надеюсь, и понимаю, что глупо, но ничего не могу с собой поделать.
У входа в корпус стоит Аня. Машет мне.
— Стеш! Подожди!
Подхожу. Она смотрит на меня внимательно — щурится, наклоняет голову.
— Ты сияешь.
— Что?
— Сияешь. Прямо светишься вся. Что случилось?
— Ничего, — вру привычно.
— Ага. Конечно. Ничего, — Аня берет меня под руку и тянет к выходу с территории. — Пошли, расскажешь по дороге.
— Нечего рассказывать.
— Стеша, ты улыбаешься в телефон каждые три минуты. У тебя засос на шее — да, водолазка его не прячет, я видела. И ты сегодня впервые за неделю выглядишь как живой человек, а не как ходячий мертвец. Так что давай колись.
Молчу. Иду рядом, слушаю, как хрустит снег под ногами.
— Ань…
— Да?
— Я не могу рассказать. Правда.
Она замолкает. Идет рядом, не отпуская мой локоть.
— Это тот парень? — спрашивает наконец. Тихо, серьезно. Без обычного Аниного хихиканья. — Тот, из-за которого ты пропускала пары?
Киваю. Горло перехватывает.
— Он… опасный? В смысле, он тебе не…
— Нет, — быстро. — Нет, он не… он хороший. Со мной — хороший.
Аня молчит несколько секунд.
— Но есть что-то еще, да? Что-то, что ты не говоришь.
Сглатываю. Да. Есть. Мой отец-депутат, который роет под него. Его прошлое, о котором я знаю обрывками. Разница в возрасте, которая казалась ерундой, пока папа не произнес ее вслух — тринадцать лет. Все это есть, и все это давит, и я не могу рассказать даже лучшей подруге, потому что… ну как? Как объяснить?
— Когда смогу — расскажу, — говорю тихо. — Обещаю.
Аня сжимает мой локоть.
— Ладно. Но если что — я рядом. Даже если ты этого не хочешь…
— Спасибо, Ань.
Марк присылает новые сообщения, когда я уже почти дома. Фото — вид из окна какого-то высотного здания. Город внизу, серый и заснеженный. Подпись: