Второй этаж. Третий. Четвертый. У меня уже ноги гудят, а он даже не запыхался.
— Ты специально выбрал место без лифта?
— Специально. Чтобы ты не убежала на полпути.
Пятый этаж. Последний пролет — и мы выходим на крышу.
И я замираю.
Город. Весь город — внизу, вокруг, везде. Огни, тысячи огней, рассыпанные по черному полотну ночи. Дороги, как светящиеся артерии. Высотки с горящими окнами. Далеко справа — река, скованная льдом, и видно отсюда мост. А над всем этим — небо. Черное, чистое, с горстью звезд, которые в городе обычно не видно, но здесь, на высоте, они проступают.
— Ох… — выдыхаю я. Пар изо рта поднимается вверх и тает.
Марк стоит рядом, смотрит не на город — на меня. Я чувствую его взгляд, но не могу оторваться от этого зрелища.
— Нравится?
— Это… потрясающе. Как ты нашел это место?
— У меня много мест, о которых никто не знает.
Он ведет меня дальше — к площадке у самого края, где бортик по пояс, а за ним — пропасть и свет. И я вижу, что он подготовился.
На бетонном полу расстелен толстый плед — темный, мягкий, явно не из ближайшего супермаркета. На нем — термос, два стакана, портативная колонка. Рядом — еще один плед, свернутый.
Он устроил свидание. На крыше. Заброшенного здания. В феврале. В минус пятнадцать.
— Ты сумасшедший, — говорю я, и голос звучит как-то странно. Не то смех, не то что-то другое, от чего щиплет глаза.
— Возможно. Садись.
Мы садимся на плед. Он укутывает меня вторым — заворачивает, как ребенка, подтыкает края, и мне становится тепло. Внутри и снаружи. Открывает термос, и в воздухе разливается запах глинтвейна — корица, апельсин, гвоздика, вино. Наливает мне.
Я обхватываю стакан обеими руками, пью маленькими глотками. Глинтвейн горячий, сладковатый, с легкой горчинкой. По телу разливается тепло.
Марк включает колонку. Джаз — тот же, что играл в машине. Медленный, с томным саксофоном и легким щеточным ритмом. Музыка звучит странно здесь, на крыше, в открытом пространстве — она не отражается от стен, не заполняет комнату, а просто разносится вокруг. И от этого кажется еще красивее.
— Я хотел ресторан, — говорит он, наливая себе. — Забронировал место, заказал меню. А потом подумал — к черту. Тебе же понравилось просто так кататься? Значит нам этот пафос не нужен постоянно.
Я смотрю на него. Он сидит рядом, в своем черном пальто, без шапки — волосы чуть растрепаны ветром. Щеки порозовели от мороза. И он выглядит… обычным. Не опасным, не страшным, не тем человеком, о котором говорит мой отец. Просто мужчиной, который притащил термос с глинтвейном на крышу, потому что хотел сделать мне приятно и чтобы мне было тепло…
— А что нам нужно? — спрашиваю тихо.
Он думает секунду. Отпивает из стакана.
— Просто жить… Проводить время вместе. Ты и я.
— Потанцуй со мной, — говорит он вдруг.
— Здесь? На крыше? В минус пятнадцать?
— Да.
— Марк, я в шубе и пледе. Я похожа на снеговика.
Он встает, протягивает мне руку. Серьезный такой. Глаза — как два темных озера, в которых отражаются городские огни.
Я беру его руку.
Он поднимает меня, притягивает к себе. Один плед падает, остается только пуховик, но мне уже не холодно — потому что он обнимает меня обеими руками, прижимает к себе, и я чувствую его тепло через все слои одежды. Моя щека — у его груди. Под тканью пальто бьется сердце — ровно, сильно.
Мы двигаемся медленно. Это даже не танец — так, покачивание на месте, из стороны в сторону, под саксофон, который выводит что-то щемящее и бесконечно красивое. Его подбородок касается моей макушки. Рука лежит на пояснице — тяжелая, уверенная.
Я закрываю глаза.
Город шумит где-то далеко внизу. Ветер треплет волосы, которые так и не высохли и теперь превратились в ледяные сосульки. Нос мерзнет. Пальцы на ногах — тоже. Но мне абсолютно, совершенно наплевать.
Потому что я танцую на крыше, в феврале, в его руках. И это самый безумный, самый нелепый, самый прекрасный момент в моей жизни.
Музыка заканчивается. Начинается новая мелодия — тоже медленная. Мы не останавливаемся. Просто продолжаем покачиваться, и я чувствую, как он целует мои волосы. Один раз. Потом еще.
— Мне хорошо с тобой, — говорю я ему в грудь. Слова вылетают сами — я не планировала, не думала, просто сказала…
Его руки сжимаются чуть крепче.
— Мне тоже, — отвечает он тихо. — Слишком хорошо.
Я поднимаю голову. Он смотрит на меня сверху вниз. В его лице что-то странное — мягкость, которая не вяжется с жесткой линией скул и темным взглядом. Как будто за его привычной броней открылась трещина, и оттуда пробивается свет.