Он наклоняется и целует меня. Медленно. Его губы холодные от мороза, но язык горячий, и от этого контраста у меня кружится голова. Я вцепляюсь в лацканы его пальто, приподнимаюсь на цыпочки, и он обхватывает мою талию, приподнимая, чтобы мне было удобнее.
Поцелуй длится долго. Так долго, что я забываю про холод, про ветер, про все. Есть только его губы, его руки, его дыхание на моей коже.
Когда он отстраняется, мы оба тяжело дышим, и пар наших выдохов смешивается в воздухе.
— Пойдем в машину, — говорит он хрипло. — Ты замерзла.
Я замерзла. Но не от холода.
Мы спускаемся по лестнице — быстрее, чем поднимались. Он несет пледы, термос, колонку — все в одной руке, другой держит меня. Я путаюсь в ступеньках, он подхватывает. На последнем пролете я поскальзываюсь, и он ловит меня — легко, как будто я ничего не вешу, — и несколько секунд мы стоим так: я в его руках, он смотрит на меня, и в тишине слышно только, как скрипит снег под ногами.
Машина. Заднее сиденье. Он открывает дверь, я сажусь, он — за мной. Дверь захлопывается. Тишина. Темнота. Только свет далеких фонарей через тонировку.
Он включает печку, и теплый воздух начинает заполнять салон. Потом поворачивается ко мне. Глаза привыкают к темноте, и я вижу его лицо — близко, совсем близко. Скулы, тень от ресниц, губы, которые только что были на моих.
— Иди сюда, — говорит он тихо.
Я перебираюсь к нему — неловко, в пуховике, задевая коленом руль. Он помогает — расстегивает мою куртку, стягивает с плеч, бросает на переднее сиденье. Потом свитер — медленно, снизу вверх, и его пальцы касаются моей кожи. Я вздрагиваю. Не от холода.
— Ты дрожишь, — шепчет он. — Это была плохая идея…
— Это не от холода…
Он смотрит на меня. Долгую, тягучую секунду. А потом притягивает к себе и целует — уже не мягко. Жадно. Глубоко. Так, что внутри вспыхивает и горит, и я цепляюсь за его плечи, потому что иначе просто растаю.
Его руки — везде. На моей спине, на ребрах, на бедрах. Он сажает меня к себе на колени — я оказываюсь выше, смотрю на него сверху вниз, и он запрокидывает голову, чтобы не прерывать поцелуй. Мои пальцы в его волосах — темные, густые, чуть влажные от растаявшего снега.
— Стеша, — выдыхает он мне в шею. Потом целует — там, где у меня бешенно бьется пульс. Губы горячие, и я чувствую, как он чуть прикусывает кожу, и по телу проходит волна, от которой я прижимаюсь к нему еще теснее.
Все происходит медленно. Не так, как было у стены в прихожей — торопливо, грубовато, на грани. Сейчас — иначе. Он не торопится. Каждый раз, когда я пытаюсь ускорить, он останавливает — берет мои руки, целует пальцы, шепчет «не спеши, малышка», — и я послушно замедляюсь, хотя внутри все горит.
Он разворачивает меня, укладывает на заднем сиденье — осторожно, подкладывая под голову свернутый плед. Наклоняется надо мной. Волосы падают на лоб, и я убираю их — привычным жестом, как будто делала это тысячу раз.
— Ты красивая, — говорит он. Просто. Без надрыва. Как факт, который не требует доказательств.
И от этой простоты у меня щиплет глаза.
Потом я перестаю думать.
Он медленно стягивает с меня все, что еще оставалось между нами, и я помогаю ему — торопливо, почти жадно. Его ладони скользят по мне так, будто он уже давно выучил каждый мой изгиб наизусть. Я выгибаюсь навстречу, когда он входит в меня — одним долгим, глубоким движением, от которого перехватывает дыхание. Мы замираем на секунду, просто чувствуя друг друга, пока он не начинает двигаться — сначала медленно, словно пробуя, как глубоко я могу его принять, а потом быстрее, увереннее, жестче.
Я цепляюсь за его плечи, за спинку сиденья, за что угодно, лишь бы удержаться в этом ритме. Его губы находят мою шею, ключицы, возвращаются к губам — целуют жадно, почти кусают. Я стону ему в рот, и он отвечает низким, голодным звуком, от которого все внутри сжимается еще сильнее.
— Не сдерживайся, — шепчет он, почти приказывает, — хочу слышать, как тебе хорошо.
И я перестаю сдерживаться совсем.
Его имя срывается с моих губ — сначала тихо, почти шепотом, потом громче, надрывнее, пока не превращается в сплошной, прерывистый вскрик. Он ускоряется, вбиваясь в меня так, что машина едва заметно покачивается вместе с нами. Его дыхание рвется, слова становятся бессвязными — грязными, нежными, умоляющими одновременно. «Вот так… да… моя… еще…» — и от каждого из этих слов меня накрывает новой волной.
Я кончаю первой — резко, почти болезненно сладко, выгибаясь под ним так, что спина отрывается от сиденья. Он следует за мной почти сразу — с хриплым, долгим стоном, вжимаясь в меня всем телом, пока последние спазмы не отпускают нас обоих.