Мы лежим, тяжело дыша, прилипшие друг к другу. Его лоб упирается в мой, и он тихо смеется — коротко, счастливо.
— Ты… черт возьми, ты невероятная.
А я просто глажу его по мокрой от пота спине и думаю, что, кажется, уже не смогу без него — его дыхания, его голоса, его «моя», сказанного вот так, посреди ночи на заднем сиденье…
Когда мир наконец собирается обратно, я лежу на его груди, а он гладит меня по спине — медленно, от лопаток до поясницы и обратно. Машина мерно гудит печкой. За окнами — темное небо, редкие звезды. Тихо. Так тихо, что слышно, как бьется его сердце — гулко, сильно, чуть быстрее, чем обычно.
Я рисую пальцем что-то на его груди. Ничего конкретного — просто линии, круги, завитки. Он перехватывает мою руку, подносит к губам, целует запястье — там, где браслет.
— Стеш…
— М?
Тишина. Он молчит так долго, что я поднимаю голову и смотрю на него. Его лицо серьезное. Даже мрачное. Брови чуть сведены, на скулах играют желваки.
— Ты знаешь, что я плохой человек?
Я замираю. Смотрю ему в глаза — и не вижу там ни вызова, ни бравады. Только усталость. И что-то похожее на страх.
Он ждет ответа. И от этого ответа, кажется, зависит что-то очень важное — что-то, чего я пока не понимаю.
— Мне все равно, — говорю я.
Тихо, твердо. Без раздумий. Потому что это правда — мне действительно все равно. Мне все равно, что говорит папа. Мне все равно, какие дела в его прошлом, какие схемы, какие люди. Здесь, сейчас, на этом заднем сиденье, с его рукой на моей спине и его сердцем под моей щекой — он мой. И я его. И больше ничего не имеет значения.
Он целует меня в макушку. Долго, не отрываясь. Потом молчит — минуту, две, пять.
Я не тороплю.
Мне кажется, что в этом молчании — больше, чем в любых словах. Что он говорит мне что-то важное именно тем, как крепко прижимает к себе, как медленно дышит, как не отпускает мою руку.
Потом он садится, помогает мне одеться — натягивает свитер через голову, застегивает пуховик, заматывает шарф. Аккуратно, как ребенка.
Мы пересаживаемся вперед. Он заводит машину, выезжает на дорогу. Одной рукой ведет, другой держит мою ладонь на своем колене.
У моего подъезда он останавливается. Глушит мотор. Я не хочу выходить. Не хочу, чтобы заканчивалось.
Он поворачивается ко мне. Берет мое лицо в ладони — обеими руками, большие пальцы на скулах. Смотрит так, будто запоминает. Каждую черточку, каждую ресницу, каждую веснушку. Так смотрят на то, что боятся потерять.
Тогда я этого не понимаю. Потом — пойму. И буду прокручивать этот взгляд в памяти снова и снова, ночами, когда его не будет рядом, когда его телефон будет молчать, когда мир опустеет.
Я тогда не знала, что этот вечер — последний…