— Тебе смешно?!
— Немного. — Он пожимает плечами. — Слушай, я сегодня вышел из тюрьмы, в меня стреляли, за мной гнались, я прятался в чужом доме и ел чужой сыр. А ты переживаешь из-за того, что подружки слились с вечеринки.
Я моргаю.
— Из тюрьмы?
— Забудь.
— Стреляли?!
— Забудь, я сказал.
Он подходит к столу, берет телефон с пола и протягивает мне. Экран треснул в углу. Отлично. Просто отлично.
— Знаешь, — он смотрит на меня с каким-то странным выражением, — я вообще-то не верю в знаки. Но это... — он обводит рукой кухню, — это похоже на судьбу.
— Судьбу? — переспрашиваю я тупо.
— Ну да. Мне нужно где-то переждать. Тебе нужна компания. — Он усмехается. — Совпадение? Не думаю.
Я смотрю на него.
На этого незнакомого мужчину в дорогом пальто, со следами бессонницы под глазами, который только что признался, что сбежал из тюрьмы и от погони.
И думаю: мама была права.
Нужно было ехать с ними на Мальдивы.
4 глава
Марк
Горячая вода — это не просто кайф. Это почти религиозное переживание.
Я стою под упругими струями, уперевшись лбом в холодный кафель, и чувствую, как из меня по капле вымывается напряжение последних суток. Грязь, пот, страх, холодный ветер трассы — все уходит в слив.
Но инстинкты никуда не деваются. Дверь в ванную не заперта — я специально оставил щель. Пистолет лежит на стиральной машинке, завернутый в полотенце. Глупо. Если сюда ворвутся, я даже дотянуться не успею. Но так спокойнее.
Выключаю воду. Тишина. В доме тихо, как в склепе.
На полке — стопка одежды, которую выделила мне хозяйка. «Папины, он все равно поправился», — буркнула она, не глядя мне в глаза.
Я натягиваю брюки. Кашемир. Мягкий, зараза, и теплый. Футболка поло садится идеально, будто на меня шили. Отец у нее, видимо, мужик крупный. Плечи на месте, ничего не жмет. Странное чувство — носить чужую жизнь на себе. Дорогую, размеренную, безопасную жизнь, которой у меня никогда не было и уже скорее всего не будет.
Я смотрю в зеркало. Сбритая щетина, влажные волосы, дорогая одежда. Почти человек. Если не смотреть в глаза. Там все еще лед и настороженность загнанного зверя.
Ладно. Пора вниз.
Я спускаюсь по широкой лестнице бесшумно. Привычка. Ступени здесь не скрипят — дерево благородное, массивное.
Стеша на кухне.
Я замираю на последней ступеньке, разглядывая ее.
Вечернего платья за сто двадцать тысяч больше нет. Исчезло вместе с той надменной, перепуганной светской львицей. Сейчас у открытого холодильника стоит девчонка.
На ней какая-то дурацкая пижама — штаны в клетку и объемная кофта, спадающая с одного плеча. Волосы, которые полчаса назад лежали идеальной волной, теперь собраны в небрежный пучок на макушке, из которого выбиваются пряди. На ногах — пушистые носки.
Она выглядит... настоящей. Домашней. И от этого у меня внутри что-то екает. Странное, тягучее чувство где-то в районе солнечного сплетения.
В платье она была красивой картинкой. Трофеем. А сейчас она — живая, теплая и безумно грустная. Это нравится мне гораздо больше, чем следовало бы.
— Ну как? — спрашиваю я, выходя на свет. — Не утонул в папиных штанах?
Она вздрагивает и оборачивается. В руках у нее банка с оливками.
Стеша пробегает по мне взглядом. Снизу вверх. Задерживается на плечах, потом смотрит в лицо. В ее глазах на секунду мелькает что-то похожее на интерес, но она тут же гасит его привычной настороженностью.
— Нормально, — говорит она тихо. — Тебе... идет.
— Спасибо твоему отцу за хороший вкус и любовь к калориям.
Она слабо улыбается. Уголки губ дергаются, но улыбка не достигает глаз.
— Я тут пытаюсь понять, что делать с едой, — она кивает на заставленный стол. — Канапе заветрятся. Салаты потекут.
Я подхожу ближе. Стол ломится. Реально ломится. Тут еды на небольшую армию, а нас двое. И одна из нас явно потеряла аппетит из-за предательства «лучших друзей».
— Выкидывать жалко? — спрашиваю я.
— Жалко. Мама учила не переводить продукты. Особенно если это продукты... ну...
— Дорогие?
— Да.
Я беру с тарелки тарталетку с икрой и закидываю в рот. Вкусно. Чертовски вкусно. Мой желудок, который не видел нормальной еды двое суток, а то и весь год, делает кульбит благодарности.
— Значит, будем спасать продукты, — резюмирую я. — Где у тебя ножи? Надо нарезать сыр. И мясо.
— В ящике справа.
Мы работаем молча. Я режу буженину, она раскладывает овощи. Это какой-то сюрреализм. Я — человек, которого чуть не грохнули, стою на кухне особняка и шинкую мясо, пока дочь миллионера выкладывает черри красивым узором.