Пуговицы на шелковой блузке натягиваются, но Робби продолжает смотреть мне в лицо. Я вся дрожу от его присутствия, в то время как он остается невозмутимым.
— Ты мне не доверяешь.
Я фыркаю и качаю головой.
— Ты серийный убийца, Робби. Конечно, я тебе не доверяю.
Он откидывается на скрипучем стуле, складывая мускулистые руки на груди, зеркаля мою позу.
— Тогда убеди меня, что ты не тонешь. Что в твоих глазах нет отчаяния.
На лбу у меня появляется морщина, пока я изучаю его. Мысли несутся с бешеной скоростью, пока я пытаюсь его разгадать.
— Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне. — Я проверяю время на телефоне. Уже прошло тридцать минут, а я еще не задала ни одного вопроса о нем самом. Отчасти это моя вина — после инцидента с Эллиотом я не могу сосредоточиться.
— Я отвечу на любой твой вопрос, если ты ответишь на мой.
Я прикусываю внутреннюю сторону губы, позволяя острой боли вернуть меня в реальность, и скольжу взглядом по его лицу. Сегодня его борода длиннее, а голубые глаза кажутся темнее обычного. Заметив мое замешательство, он усмехается одним уголком рта.
Робби играет со мной.
— Ладно. — Вздыхаю я, кладя телефон на стол. — У меня есть коллега, Эллиот. Скажем так, он не в восторге, что это дело досталось мне. — Он поднимает бровь, но молчит, давая мне продолжить. Я провожу зубами по губе и отпускаю ее, плечи расслабляются. — Сегодня он прижал меня в кабинете и сказал...что ты представляешь, как убиваешь меня во время этих...встреч.
Его пронзительный взгляд не дрогнул. Ни единой эмоции не промелькнуло на его лице.
— Он тебя трогал?
Я хмурюсь, бросаю взгляд на охранника и прочищаю горло.
— Не совсем. Он дернул меня за волосы.
Робби молчит, только мышца на его челюсти напрягается. Затем он отводит взгляд и проводит татуированными пальцами по бороде. Звук щетины будто разжигает огонь между моих бедер.
Я ерзаю на стуле, представляя, как эти руки покрываются кровью, как она размазывается по его подбородку, а его темнеющие глаза становятся последним, что я вижу.
5
Робби
Дверь трейлера со скрипом открылась, и мама вошла внутрь, впустив с собой холодный ветер. Зима приближалась.
— Робби, малыш, у мамы для тебя сюрприз, — сказала она.
Я оторвался от потрёпанного учебника по математике и широко раскрыл глаза, увидев в её руках маленького пушистого котёнка, который извивался в её крепкой хватке.
— Ну что, поздороваешься?
В груди что-то странно сжалось, когда я вскочил со стула и бросился к ней. Мама никогда не делала для меня ничего хорошего. Я не знал, как реагировать.
Она резко протянула кота мне, будто он вызывал у неё отвращение.
— Бери. — Я осторожно взял его из её рук и прижал к груди, забыв о урчании в животе. Я ничего не ел уже два дня — мама злилась, что мой учитель, мистер Джонс, начал беспокоиться о моём состоянии. В наказание она не пускала меня в школу. — Разве ты не дашь ему имя? — Мама прошла мимо, оставив за собой шлейф алкоголя и дешёвого парфюма.
Уткнувшись носом в шерсть котёнка, я наблюдал, как она открывает ящик. Она обернулась, ожидая ответа, и я лихорадочно соображал.
— Усик.
Она закатила глаза.
— Как оригинально.
Пока она копошилась в кухонных ящиках, я сел за стол с котёнком, проводя пальцами по его свалявшейся, испачканной грязью шерсти.
— Где ты его нашла? — спросил я, чувствуя, как глаза наполняются слезами.
Счастье пугало меня сильнее, чем привычный страх. Оно бушевало внутри, такое огромное, что казалось — вот-вот захлестнёт с головой. Я быстро моргнул, сгоняя слабость. Мама ненавидела, когда я плакал.
Она ненавидела меня.
— Бродяга, — бросила мама, с силой захлопнув ящик. — Шлялся тут неделями, рылся в нашем мусоре и писал на стену трейлера.
Когда я заметил в её руке большой нож, пальцы перестали гладить котёнка. Страх сжал моё горло. Конечно, в нашем доме не было места счастью. Это был ад.
Мама подошла к нам с безумным блеском в глазах — тем самым, что светился больной, извращённой радостью. Ей нравилось ломать меня. И сейчас всё шло по тому же сценарию. В свои десять лет я уже понимал: мама вымещала на мне злость за собственные неудачи.
Свою ненависть к миру.
— Мам, нет… — взмолился я, голос сдавлен. Но она лишь крепче сжала рукоять, а губы её растянулись в мерзкой улыбке.
— Ты знаешь, что не так с этим котёнком?
Я покачал головой, пытаясь её успокоить, и прошептал дрожащее:
— Н-нет…
— Он слабый. Прямо как ты.
Котёнок заёрзал у меня в руках, его царапающийся писк разрывал сердце.
— Пора тебе избавиться от своей слабости, сынок.
Глаза расширились, я поднял котёнка со стола и снова прижал к груди. Я не мог позволить ей это сделать… но знал, что решение не за мной. Если я ослушаюсь, кто знает, когда она снова разрешит мне поесть? Она ударит меня. Отлупит папиным ремнём, как вчера — только в этот раз пряжкой, как и обещала. Выживание — это всё, что я знал. Всё, чему научился.
— Положи котёнка на ебаный стол. Хватит нянчиться с ним, как с ребёнком. Думаешь, я хочу, чтобы он гадил у нас дома?
Я замотал головой, и слёзы, которые так храбро сдерживал, хлынули рекой.
— Мам, пожалуйста…
Бесполезно. Мои мольбы всегда разбивались о глухую стену.
— Положи кота на стол и возьми нож.
С комом в горле и пустотой в груди я повиновался, дрожащими руками усадив котёнка на стол.
Я хотел, чтобы мама умерла. Чтобы этот кошмар закончился. Но я был трусом. Как бы ни ненавидел свою жизнь, я не мог покончить с ней. Не тогда, когда миссис Эштон, моя учительница, ласково гладила меня по голове и говорила, что гордится мной за хорошую оценку за тест, к которому я даже не мог подготовиться — потому что мама не разрешала.
Или когда мистер Карсон радовался за меня, что я пришёл вторым на соревнованиях по бегу. Я всегда был таким измождённым, в синяках, и надо мной смеялись из-за сальных волос и измождённого лица. Но на той дорожке я нашёл в себе силу, о которой даже не подозревал.
Где-то в глубине души я знал, что сейчас это всё убьёт. Во мне было лишь столько сил, чтобы выдерживать зло.
Мама, устав ждать, схватила меня за запястье и впихнула нож в руку. Её кислое дыхание обожгло щёку, когда она наклонилась ближе, откинув мои грязные волосы со лба.
— Сделай так, чтобы мама тобой гордилась.
Зубчатое лезвие блеснуло в тусклом свете из запотевшего окна. Если в моей груди когда-то и были чувства, теперь их не осталось — только пустота. Глухая тишина, в которой можно было потеряться.
— Давай же. — Мама улыбнулась, прижавшись губами к моей щеке, потом обняла за шею и вдохнула мой запах.
Во рту стало горько. Котёнок дёрнулся под её хваткой, когда она прижала его голову к столу. Он отчаянно пытался вырваться, но сопротивление было бесполезно. Я знал это.
Её жестокие глаза потемнели, в них вспыхнуло что-то опасное, когда она сжала мой подбородок.
— Сделай. Это. — Прежде чем я успел ответить, она рявкнула мне в лицо: — СДЕЛАЙ ЭТО, МЕЛКИЙ ГОВНЮК!
Нож опустился, разрезая шерсть и плоть.
— Ещё. — В глазах мамы вспыхнул огонёк садистской радости.
Нож опускался снова и снова, вырезая что-то хрупкое внутри меня.
Я не мог смотреть на то, что натворил, но и не мог отвести глаз от мамы, которая захохотала — будто это была просто игра.
— Жалкий ничтожный отброс. — Она вырвала нож из моей дрожащей руки и поднесла к моему лицу, заставляя смотреть на свежую кровь. Запах меди ударил в нос, резкий и тошнотворный. — Ты жив только потому, что я этого хочу. Понимаешь? Ты дышишь, потому что я разрешаю. Никогда не думай, что ты чего-то стоишь.
Когда она отошла, я опустил взгляд на мёртвого котёнка, лежащего в луже крови.
Оцепенение внутри меня превратилось в нечто твёрдое и пустое — настолько, что даже улыбка миссис Эштон больше не могла до меня дотянуться. Ничто не могло.
— На, ешь. — Мама положила передом кусок чёрствого хлеба с маслом.
Я уставился на тарелку, окружённую кровью, и живот предательски заурчал.