— Ради меня? — Качая головой, я отступаю. — Я никогда не просила тебя убивать ради меня, Робби. А Беатрикс? Какое отношение ко мне имеет девушка-подросток? — Я снова качаю головой, пока желудок сжимается от тошноты. — Ты болен.
— Так я и знал, — выдыхает он, срывая капюшон.
Боль и гнев, что я вижу в его глазах, вырывают дыхание из моих лёгких, словно рука проникла внутрь и вытащила его.
— Я знал, что ты будешь смотреть на меня так.
— Как? — спрашиваю я, мой собственный гнев на мгновение забыт.
— С отвращением. Я говорил тебе, все женщины смотрят на меня так, словно я грёбаный монстр.
— Потому что ты им являешься! — кричу я.
Он замирает.
Я замираю.
Мир замирает.
Рядом с нами ели тоже склоняются ближе.
Робби отводит взгляд, на мгновение сбивая меня с толку выражением боли на его лице.
— Ты убивал людей, Робби, — шепчу я. — Беатрикс, она...
Направляя на меня свои холодные голубые глаза, он шипит:
— Я никогда не утверждал, что я хороший человек. Ты знала, во что ввязываешься. Чего ты ожидала? Счастливого конца? Грёбаного антигероя? Кинозлодея с аркой искупления? Я не то и не другое. — Он делает шаг ближе и тычет себя в грудь. — Я настоящий злодей. — Ещё один сильный тычок. — Монстр из твоего самого страшного кошмара. Я болен, как никто другой, Саванна. Если кто и заслуживает смертельного укола, так это я.
Я перевожу взгляд с одного его глаза на другой, и наши видимые дыхания танцуют в пространстве между нашими телами. Но он не закончил. Сырая боль, древняя как время, сочится из каждой его поры.
Он вторгается в моё пространство, окутывая меня своим тёплым запахом.
— Но теперь уже слишком поздно. Тебе не оттолкнуть меня. Хочешь ненавидеть меня? Хочешь смотреть на меня с этим отвращением в глазах? Давай. Я привык.
— Ты пугаешь меня, — слабо шепчу я, пока его руки остаются сжатыми по бокам. Робби, которого я знаю, берёт без колебаний. Он причиняет боль. Он наносит раны. Он не сдерживает себя, как сейчас. Он достаточно близко, чтобы его тёплое дыхание скользнуло по моим губам, но расстояние между нами расширяется, пока я больше не вижу его плота в этих бурных водах.
— Хорошо, — выдыхает он, его плечи напряжены. — Тебе следует бояться меня. Я говорил тебе это с самого начала. И да, я знал о твоих родителях. Всё, что я тебе говорил, — правда.
— Почему ты не сказал мне, что учился с ними в школе?
— Ты бы вернулась?
— Я не понимаю.
Робби наконец отводит мои волосы от щеки, и мышца на его щеке бешено дёргается.
— Я и сам этого не понимаю. Твой отец, он... — Он заметно сглатывает, и его глаза горят сожалением. — Он сделал мою жизнь адом. Я ненавидел его. Ненавидел всё в нём. Потом, однажды, я прочёл твою колонку в газете, и она заинтриговала меня. Ты заинтриговала меня.
Моё сердце сжимается.
— Это была статья о системе здравоохранения. Помнишь её?
— Помню.
Его рука соскальзывает с моей щеки, и он берёт меня за подбородок, приподнимая его.
— Ты писала о своём отце.
— Я писала о своём собственном опыте.
— Да, — отвечает он, так близко и всё же далеко. — Это разожгло моё любопытство. Я читал твою еженедельную колонку с тех пор, жаждая каждого твоего слова. Каждой мысли.
Я открываю рот, чтобы говорить, но он заставляет меня замолчать жёстким поцелуем, шепча:
— Я хотел встретиться с тобой из-за тебя самой. Не из-за твоего отца.
— Робби... — Боль в груди растёт и распространяется, пока мне не становится трудно дышать, застрявшей в обломках моих плохих решений.
— Да, детка? — Он снова целует меня, крадя последний мой кислород.
Когда его губы скользят по моей щеке к мочке уха, я с надрывом выдыхаю:
— Прости.
Застывая, он отстраняется, и морщина бороздит его лоб. Он переводит взгляд с одного моего глаза на другой, и я вижу момент, когда до него доходит осознание. Он грубыми руками разрывает моё пальто и кардиган, обнажая провода, прикреплённые к моей коже.
Его глаза наполняются слезами, и он отступает.
— Саванна?
— Прости, — выпаливаю я, мой голос срывается. — Мне так чертовски жаль. Я не знала.
Начинается столпотворение, когда отряды полиции выходят из-за линии деревьев.
Робби не отводит взгляд, даже когда голоса приказывают ему поднять руки в воздух и опуститься на колени.
Он подчиняется.
— Я должна была, — пытаюсь я объяснить. — Ты... Беатрикс... Она... — Рыдание вырывается из моих губ, и я зажимаю рукой рот, пока он ложится на заснеженную землю.