— Здесь главный я, поняла? Не ты. Никогда не ты!
Я вздрагиваю, поскуливая, когда снег попадает мне в лицо.
— Ты ещё не догадалась, да? — Его горький смех эхом отражается от ближайших деревьев, заставляя умолкнуть ухающую сову вдали. — Ты не знаешь, кто я?
— Ты Убийца с Моста, — слабо отвечаю я сквозь слёзы.
Если его усмешка и прежде была горькой, то теперь она стала ещё хуже — ядовитой, леденящей.
Он подходит к своему рюкзаку на земле, роется в нём и достаёт помятуют фотографию. Его взгляд, полный ярости, впивается в меня, пока он приближается и швыряет её в меня, вкладывая в движение всю свою сдержанную злость.
— Узнаёшь эту женщину?
Я поднимаю голову с пледа в клетку и пытаюсь разглядеть фотографию, лежащую рядом со мной в серебристом свете луны. Я щурюсь, пытаясь опознать молодую женщину на снимке. Она держит за руку маленького мальчика — мальчика, у которого до сих пор те же грязно-белокурые кудри и изумрудные глаза. Я ахаю, когда кусочки пазла складываются воедино.
Это картинка прямиком из моего самого страшного кошмара.
— Вот именно, — говорит он, снова приседая на корточки, руки свешиваются с коленей. — Привет, Сестрёнка.
Потеряв дар речи, я смотрю на него, пока секунды растягиваются в минуты. Холод почти не ощущается больше.
— Как это возможно?
— Мама была беременна, когда ушла от нашего отца. — Его зубы скрежещут. Что-то тёмное и по-настоящему ужасающее смотрит на меня сквозь эти пустые глаза. — Отца, которого я так и не встретил, благодаря тебе. По крайней мере, того, кто мог бы смотреть мне в глаза и разговаривать со мной.
Дрожь пробегает по моему телу от скрытого смысла его слов: он навещал моего отца. Нашего отца. Теперь я вижу их сходство — тот же прямой нос, зелёные глаза и леденящая душу усмешка.
То, как он наклоняет голову набок, прямо как мой отец, когда наблюдал за мной сквозь клубы сигарного дыма, пока один из его друзей принуждал меня к сексу на покерном столе.
— Ты больной в голове, — выдыхаю я, наблюдая, как Эллиот замирает. — Думаешь, тебе это сойдёт с рук? Что тебя не раскроют? Все видели, как мы вышли вместе...
Одним быстрым движением, слишком стремительным, чтобы уловить, он хватает меня за волосы и приподнимает.
— Заткнись.
Кожа головы колется от боли. Я молчу, отказываясь показывать страх или унижаться.
Отказываясь дать ему то, чего он хочет.
— А что насчёт девушек, которых ты убил? Инсценировка их тел? Зачем ты это делал?
Его глаза пробегают по моему лицу, жёсткие и холодные.
— Как подняться на вершину в нашем мире, Сестрёнка? Как сделать себе имя на таком переполненном рынке репортёров?
Когда я не отвечаю, его ледяной голос поднимает волосы на затылке.
— Мы прокладываем свой собственный путь.
— Ты сделал всё это ради своей карьеры?
Он качает головой, прежде чем притянуть меня ближе, заставляя вскрикнуть от боли.
— Я сделал это для нас. Для тебя и для меня. Как думаешь, почему Джеймс настаивал, чтобы ты пошла со мной? Почему он настаивал, чтобы мы работали вместе?
— Я не понимаю, — выдавливаю я, по моим щекам текут горячие слёзы.
— Это я устроил тебя на эту работу. Я проследил, чтобы письмо попало в твой почтовый ящик. Всё, что я делал, было для тебя. Разве ты не видишь? Ты обожаешь острые ощущения от загадок и секретов, потому что сама в них мастер. — Его взгляд скользит к моим губам, и он усмехается, звук жуткий и пугающий. Затем он бросает меня на заснеженную землю и снова поднимается, выпрямляясь в свой полный, нависающий рост.
Он смотрит на меня сверху вниз из-под своих кудрявых волос.
— Тебе следовало бы видеть своё лицо на местах преступлений, то, как твой мозг пытался решить головоломку, и блеск в твоих глазах, когда ты сканировала поле в поисках улик, пытаясь поймать мысли, возникающие в твоей голове.
— Ты делал всё это не для меня. Ты убивал ради собственного удовольствия. Ради своего больного рассудка, — плюю я.
Застывая, Эллиот склоняет голову.
— Мне нравится первая полоса, Сестрёнка. Если бы тебе когда-либо было интересно спросить обо мне, ты бы уже знала, что я всегда любил писать заголовки для новостей. Имело смысл сделать убийства уникальными и привлекающими внимание. Иначе мой тяжёлый труд потерялся бы на общем фоне. Если ты, конечно, не заметила, в мире много шума, Саванна. Много голосов, что кричат, чтобы их услышали. Трудно выделиться и ещё труднее сделать себе имя, но те немногие счастливчики, кому это удаётся, входят в историю.
— Ты больной, — шиплю я, затем вскрикиваю, когда он присаживается на корточки и грубо хватает меня за подбородок.