Его глаза опасно сверкают.
— Не думай, что я не вижу тьму в тебе. Мы плоть от плоти, помнишь? Твоё зло течёт в моих жилах. Как думаешь, почему тебя так легко потянуло к Робби Хэммонду? — Его хватка сжимается, синяками проступая на моей холодной коже. — Как думаешь, почему мне пришлось так чертовски тяжело работать, чтобы ты заметила меня? Убить всех этих женщин? Изрезать их и оставить для тебя и всего мира, чтобы глазеть? Ты, Саванна, тоже больна. Просто грёбаный позор, что тебе пришлось признать это в Робби, прежде чем ты увидела это во мне.
— Ты мой брат, или ты забыл? — спрашиваю я, пытаясь вырваться из его железной хватки, но тщетно. — Между нами ничего бы никогда не случилось. Это извращённо, Эллиот. Извращённо!
— А убить собственного отца — нет? — Его леденящие слова останавливают моё дыхание. — Думаешь, я не знаю, что ты сделала? — Наклоняясь надо мной, он шепчет у моего рта. — Я знаю точно, что ты сделала.
Он отпускает меня и поднимается в полный рост.
— Кроме того, мы же не вместе росли. Ты даже не знала, кто я, до нескольких минут назад. Если бы не твоя одержимость Робби, ты бы позволила мне трахнуть тебя без презерватива.
Я смотрю, как он возвращается к своему рюкзаку и роется в нём. Его плечи двигаются под пальто, и лунный свет отражается в его волосах.
— Я дразнил тебя этим достаточно долго, — говорит он, глядя на меня через плечо и помахивая в воздухе банкой колы.
Мои глаза расширяются от ужаса, когда он поворачивается, и я замечаю два других предмета в его руках.
Жестоко усмехаясь, он садится на корточки и с показным видом ставит бутылку антифриза в снег.
— В какой момент ты решила, что будет лучше убить нашего отца? — Не сводя с меня глаз, он открывает банку и наливает в кружку. Это та самая кружка, которую я использовала той ночью, с надписью «Лучший папа» крупными жёлтыми буквами на передней стороне. — Что я себя спрашивал, — говорит он небрежно, дожидаясь, пока кола перестанет шипеть, прежде чем налить ещё, — так это не передумала ли ты и не решила ли просто нейтрализовать его. — Он ставит пустую банку из-под колы и его взгляд сталкивается с моим. — Обеспечить, чтобы он больше не мог причинить тебе вред.
Он выжидающе молчит.
Тишина опускается на поляну, прежде чем он продолжает, не смущённый моим отсутствием ответа:
— Или, может, ты просчиталась, сколько антифриза нужно смешать с колой, чтобы создать смертельную смесь. Мы слышим это снова и снова, не так ли? Неудачные попытки. Иногда требуются многочисленные недели и многочисленные отравления, чтобы убить кого-то. Ты не смогла довести это до конца. Не после того первого раза, когда он оказался в больнице с необратимыми повреждениями мозга.
Моё сердце бешено колотится в груди, когда он откручивает крышку антифриза и наливает немного внутрь.
— Достаточно? Может, нужно ещё?
Я качаю головой, слёзы льются свободно.
— Пожалуйста, не надо.
— Было умно использовать антифриз. В смеси с газировкой он имеет сладкий вкус. Легко замаскировать, в отличие от многого другого. Всё, что тебе нужно было сделать, — это подлить немного в его напиток, а затем предложить его с улыбкой. — Его глаза поблёскивают от юмора. — Ты стояла рядом и смотрела, как он пьёт? — Приближаясь, он шепчет: — Ты почувствовала, как через тебя пронзил трепет возбуждения, когда он сделал первый глоток?
— Пошёл ты, — выдыхаю я сквозь слёзы.
Пожимая плечами, он выпрямляется и наливает ещё немного в напиток, прежде чем поднести его к носу и притвориться, что нюхает.
— Даже не пахнет.
Я отворачиваюсь, пытаясь высвободить запястья, пытаясь изо всех сил оставаться сильной, несмотря на ужас, угрожающий поглотить меня.
— Хотя я бы с удовольствием пообщался с тобой, Сестрёнка, пора сделать тебя завтрашней новостью на первых полосах. Сначала ты выпьешь это, а потом я решу, как выставить тебя, когда ты умрёшь. — Он указывает подбородком в сторону моста. — У этого моста богатая история. — Улыбка изгибает его губы, когда он снова смотрит на меня. — Я обожаю трагедии. А ты? Репортёрша, влюбившаяся в осуждённого серийного убийцу, сама стала последней жертвой Убийцы с Моста. Поэтично, не находишь? Публика схавает это дерьмо с потрохами. Классическое прочтение Ромео и Джульетты. А я, ну, я войду в учебники истории. Кто лучше расскажет об этом? Кто лучше напишет о внутреннем мире безумного убийцы, чем сам художник, стоящий за этим искусством? Опечаленный брат. Это немного как Кларк Кент, верно? — Он смеётся, с amusement качая головой, прежде чем поставить антифриз обратно в снег.