Что-то, что я не могу расшифровать, промелькивает в его взгляде, прежде чем ставни снова опускаются.
— Думаешь, я убил её?
— Скажи мне, Робби.
Я устала. Так чертовски устала.
Его взгляд перебегает с одного моего глаза на другой, и его горло дёргается, по его чертам пробегает выражение уязвимости.
— Я хочу знать, во что ты веришь. Правда не имеет значения. Всё, что меня волнует, — это то, как ты видишь меня.
Моя голова пульсирует от боли. Всё болит. Я смотрю на его лицо снизу вверх, пока он идёт, с лёгкостью лавируя между деревьями.
В тишине я ищу в своём сердце правду. Убил ли он невинную молодую девушку, пока я была дома, молясь, чтобы он держался подальше, потому что мы оба знали, что в ту ночь полиция следила за моим домом? Робби не глуп. Нет, он умён.
В этих грёбаных отношениях мы оба знаем, что это было бы высшим предательством с его стороны — поддаться своей тьме.
Может, это не имеет смысла. Может, это токсично, больно, извращённо, безумно, зло. Мы оба сломлены. Мы оба повреждены без возможности починки нашим прошлым.
Морально серый — не слово из нашего словаря. Чёрный — наш цвет. Чёрный — наша песня. Чёрный — его любовная записка ко мне.
Несмотря ни на что, я знаю, что он не убивал её.
Я знаю это.
Просто знаю.
Я качаю головой.
— Нет, ты не убивал Беатрикс.
Робби ничего не говорит. Никогда не сбивается с шага. Я медленно погружаюсь в сон в его объятиях, под стук его сердца у моего уха. Его запах и запахи леса кружатся вокруг меня, пока тьма утаскивает меня вниз и крадёт у него.
Когда я просыпаюсь следующим утром, я одна в своей постели, а Робби ушёл.
57
Робби
Ночь ареста
Меня поднимают на ноги и тащат прочь, вырывая из разбитого взгляда Саванны последним рывком за руку.
Я неохотно позволяю это, хотя каждая кость в моём теле призывает бороться и вырваться на свободу. Положить конец этому грёбаному кошмару раз и навсегда.
Саванна предала меня и сдала копам. Я не расстроен этим. Я всегда знал, что она так поступит. Всегда знал, что она слишком хороша для такого сломленного, как я. Я не заслуживаю её, как не заслуживаю чего-то столь же хорошего и чистого, как любовь, что вижу в её глазах, наполненных слезами, — взгляд, за который я готов убить.
Снег хрустит под ногами, пока мы молча идём к полицейским машинам, стратегически припаркованным вне поля зрения. Они крепко держат меня за руки, а моё дыхание клубится паром передо мной, пока холод просачивается сквозь промокшую одежду.
Я пытаюсь в последний раз оглянуться, но офицер слева дёргает меня за руку и фыркает:
— Смотреть вперёд.
Мы заворачиваем за угол, и машины появляются в поле зрения.
— Мы возьмём его отсюда, — раздаётся голос позади нас.
Улыбка медленно расползается по моему лицу, прежде чем я быстро возвращаю ему выражение бесстрастной маски.
— Вы уверены?
— Проваливайте, — приказывает детектив Чепмен, подходя и становясь передо мной, настороженно наблюдая.
На его лице мелькает усталость, затем он кивает подбородком коллегам, прежде чем схватить меня за руку и направить к машине.
Детектив Брим замыкает шествие.
Я чувствую, как его взгляд жжёт мой затылок, когда Чепмен открывает дверь на заднее сиденье, не ослабляя хватки.
Пока я сажусь внутрь, наши взгляды встречаются и сцепляются.
Воздух напряжён ненавистью и ожиданием.
Он отводит взгляд первым, затем обходит машину, его плечи напряжены, а глаза настороженны. Он сканирует окрестности, пока Чепмен пристёгивается и заводит двигатель.
Детектив Брим присоединяется к нам, затем разворачивается боком, чтобы смотреть на меня суженными глазами, что сулят боль и страдания, — обещание, от которого я усмехаюсь.
Развлечённый, я качаю головой.
— Ты болен. Ты это понимаешь, да? — резко спрашивает он. — Моя племянница пропала, скорее всего, мертва, а ты усмехаешься?
Я молчу, пока за окнами мелькают улицы. Напряжённая атмосфера накаляется и сгущается, пока мы остаёмся запертыми в битве воль, никто не желает отвести взгляд первым.
Неспокойный, Чепмен прочищает горло и коротко смотрит на меня в зеркало заднего вида, прежде чем бросить взгляд на Брима, тщательно подбирая слова.
— Что ты с ней сделал, Хэммонд?
Молчание.
— Где она, Хэммонд? Её семья беспокоится.
Мой язык выскальзывает, чтобы провести по нижней губе, и я ухмыляюсь, приподнимая бровь.
Взгляд Брима темнеет, и воздух зловеще сгущается. Он сжимает кулаки на коленях, вероятно, желая придушить меня.