— Так вот что тебя заводит, сладкая? Опасные мужчины, которые разрежут тебя на кусочки и получат от этого удовольствие?
— Пошёл ты, — шиплю я сквозь зубы, сверля его взглядом.
— Осторожнее с желаниями.
Я оскаливаюсь, и он усмехается, отступая, наблюдая, как я выхожу из кабинки.
Чтоб он сгорел со своим богоподобным самомнением.
Джеймс поднимает глаза от бумаг, когда я с чрезмерной силой закрываю за собой дверь. Гнев разогревает кровь в жилах, но я подавляю его, впиваясь ногтями в ладони, позволяя острой боли успокоить нервы.
— Присаживайся, — говорит он, указывая на кресло перед массивным дубовым столом. На кремовой стене за ним развешаны рамки со статьями и сертификатами, а на столе аккуратно стоит фотография его жены в день свадьбы. Не секрет, что Джеймс регулярно изменяет. Пока что он не пытался проверить мои границы, за что я благодарна.
— Как продвигаются интервью?
Его маленькие глазки сверкают заинтересованностью, и что-то в этой жадной любознательности меня настораживает. Хотя я понимаю, что мир будет жадно смаковать историю Робби и, в конечном итоге, его казнь, делиться подробностями его детства кажется неправильным.
Ничего не поделаешь с тяжёлым камнем в животе. Как бы ни было неприятно, я должна рассказать историю умирающего человека.
Он сам попросил об интервью. Его никто не заставлял.
— Всё идёт хорошо, — отвечаю я, стараясь не ёрзать. — Пока три часа записей, но еженедельные встречи будут продолжаться до последнего месяца перед казнью. Я не могу торопиться.
Он хмыкает, кривя губу.
— Ты могла бы писать о Робби Хэммонде в своей колонке. Давать аудитории небольшие намёки.
— Намёки?
— Сочные кусочки. Чтобы они возвращались за новыми. Нагнетали интерес к финальному материалу.
Его красноватое лицо внимательно изучает меня, и я не могу отделаться от мысли, что он ищет слабости — гадает, как и Эллиот, почему Робби выбрал именно меня.
Почему не одну из других женщин в офисе? Более опытных репортёров. Почему я?
— Если ты так хочешь, — отвечаю я, чтобы его успокоить. — Но сначала я должна убедиться, что Робби не против.
Он игнорирует меня, отмахиваясь мясистой рукой, и снова берётся за бумаги.
— Всё. Можешь идти.
Раздражение быстро сменяется облегчением, когда я выхожу в коридор. Не могу дождаться, когда уйду отсюда — подальше от глаз-бусинок Джеймса и мерзких комментариев Эллиота.
Я замираю на пороге своей кабинки. Эллиот роется в ящиках.
Он выпрямляется, когда я кашляю и кладу руку на бок.
— Что ты делаешь?
Он пожимает плечами, без тени раскаяния оглядывая моё рабочее место, будто оно недостойно его.
— Просто интересно.
— Что интересно? Или надеешься украсть мои исследования?
Он фыркает, подходит ко мне и упирается руками в дверной проём. Я не дура — он делает это, чтобы я почувствовала себя маленькой.
— Если бы я хотел перехватить это дело, то сделал бы это без проблем, сладкая. — Его противная усмешка возвращается, заставляя меня напрячься. — Есть что-то завораживающее в такой заурядной женщине, как ты, которая умудрилась заинтересовать известного серийного убийцу за решёткой. В чём твой секрет?
— Не хочу тебя разочаровывать, — отвечаю я с фальшивой скукой, скрестив руки. — Он ничего обо мне не знал, когда запросил интервью. Скорее всего, увидел фотографии всех нас в газете и выбрал наугад.
— Наоборот… — Он опускает руки и сокращает дистанцию, стирая последние сантиметры между нами. Моя кожа покрывается мурашками. — Я готов поспорить на годовую зарплату, что он знал о тебе задолго до интервью. И это заставляет меня задуматься: чья же история на самом деле здесь раскрывается?
Он уходит, а я смотрю ему вслед, не в силах отрицать правду в его словах. По крайней мере, насчёт Робби. Вполне возможно, он знает обо мне больше, чем показывает.
Но как?
«Моя догадка — это твой отец в вегетативном состоянии».
8
Робби
12 лет
Мама крепко спала в своей постели, ее сальные волосы раскидались по подушке, словно нимб.
Мы оба знали, что она была не кем иным, как чудовищем.
Но большим чудовищем был я. Тот самый уродливый сын, в которого она меня превращала.
Может быть, именно поэтому я стоял у ее кровати посреди ночи с бейсбольной битой в руке, сжимая рукоятку так сильно, что суставы пальцев горели от боли? Синяки покрывали мою руку после утреннего избиения сковородкой — ноющая боль напоминала, что ее пытки никогда не закончатся. Она даже задела меня по спине, когда я бросился на кухонный диван, пытаясь прикрыть голову. Еще три удара последовали за этим, но я уже почти не чувствовал боли.