— Мои инстинкты велят мне бежать навстречу опасности.
Его язык медленно скользит по нижней губе. Прежде чем я успеваю среагировать, он хватает мою руку.
Всхлипываю от неожиданности: его тёплые, грубые пальцы почти нежно сжимают запястье, но достаточно крепко, чтобы вызвать фантазии, которых не должно быть рядом с хладнокровным убийцей. Мурашки бегут по рукам.
— Твои инстинкты хотят тебя убить, Саванна.
Охранник шевелится, и Робби разворачивает мою ладонь, проводя пальцами по каждой линии, прежде чем убрать руку на колени.
Я зажмуриваюсь, ощущая покалывание там, где касалась его кожа.
Резкий звонок телефона разрушает момент, заставляя дёрнуться на стуле. В смятении роюсь в сумке, выуживаю телефон и отключаю звук.
Когда поднимаю взгляд, Робби медленно проводит большим пальцем по губам — плавно, соблазнительно.
— Ещё вопросы, мэм?
Его тёмные волосы отросли, касаясь кончиков ушей, с проседью, которая лишь добавляет шарма.
— Что ты знаешь обо мне? — Смелый вопрос, на который он вряд ли ответит, но игра в его глазах стоит риска.
Я начинаю понимать: он ждёт наших встреч так же, как и я. И часть меня гадает, думает ли он обо мне в своей камере.
Ладно, большая часть.
— Я думал, мы здесь, чтобы говорить обо мне.
Не могу сдержать мягкий смешок и тепло, разливающееся в груди.
Когда снова смотрю на него, он тоже улыбается.
На удивление мягко.
— Ладно, — выдыхаю я, глубоко вдыхая. — Сколько тебе было, когда ты убил первую жертву?
— Шестнадцать.
Брови взлетают. Он был юным.
— Кто это был?
— Это вопрос на другой день.
Раздражённо отвожу взгляд, следя за струйками дождя на решётке окна.
— Ты пока не доверяешь мне.
Возвращаюсь к нему, глаза расширяются от удивления.
— Ты осуждённый убийца. Как я вообще могу тебе доверять? И главное… — Сдерживаю желание пробежаться взглядом по его широким плечам в уродливой тюремной робе. — Почему моё доверие для тебя важно?
Он пожимает плечами с показным безразличием.
— Было бы приятно, если бы хоть одна женщина доверяла мне до смерти.
Морщу лоб, прежде чем из меня вырывается недоверчивый смех.
— Что? — Хихикаю, пока плечи не трясутся. Охранник бросает на меня взгляд. — Это было ужасно пафосно! — дразню его, вытирая слёзы.
— Может, это правда.
— Конечно.
— Всё, что я делал, — причинял женщинам боль. Даже собственная мать не смогла полюбить меня.
Смех застревает в горле. Он наклоняется, подзывая пальцем ближе.
Моё тело движется к нему, как рыба на крючке, а его низкий голос заполняет пространство между нами:
— Правило первое: никогда не ведись на жалобные истории.
Перевожу взгляд с одного его глаза на другой, сглатывая.
— Правило второе?
— Думаю, ты сама догадаешься.
Бесстыдно смотрю на его губы, шепча:
— Не позволяй его харизме затмить разум.
Его чувственные губы растягиваются в опасной улыбке, и я едва сдерживаю стон.
— Умница. — Он откидывается на спинку стула, оставляя меня мокрой и дрожащей.
Проклятье, как постыдно — так реагировать на него без единого прикосновения.
— Время вышло, — говорит охранник, отталкиваясь от стены.
Робби не отводит взгляда. Даже когда охранник останавливается рядом, ожидая, пока тот поднимется.
Он смотрит на меня ещё мгновение, и я задерживаю дыхание, позволяя этому напряжению окутать меня. Когда его стул наконец скрипит, я опускаю глаза на сжатые кулаки на коленях. Разжимаю пальцы, разглядывая полумесяцы, впившиеся в ладони.
— Увидимся на следующей неделе, Саванна.
Поднимаю взгляд, скользя по его длинным ногам, широкой груди, плечам, прежде чем встретиться с голубыми глазами. Сглатываю и киваю, не доверяя себе слово.
— Хочу, чтобы к следующему разу ты знала ответ на третье правило.
Затем он уходит, оставляя после себя лишь запах. Вдыхаю его, сердце колотится.
— Чёрт, — шепчу пустой комнате. — Чёрт!
Шарлотта делает пометки о лекарствах моего отца, прежде чем вернуть папку в держатель у изголовья кровати.
— В последнее время он кажется более беспокойным.
— Беспокойным? — Отвечаю вполуха, уставившись в ноутбук. На экране — статья о последнем убийстве Робби.
Самом жестоком.
Если раньше в его действиях прослеживался садизм, то с каждой жертвой он выходил за рамки. Может, поэтому он так притягивает меня: сложно связать человека, с которым я сижу каждую неделю, с монстром на экране — где каждая кровавая деталь выставлена напоказ.